Позавчера отмечали день рождения Михаила Синаевича Богина.

В ЦИКЛе было не продохнуть: полный зал, участливые взгляды, высокая концентрация талантливых молодых режиссеров и кураторов, неравнодушные зрители. Н. И. Клейман и Е.Я. Марголит в первом ряду.

И, конечно, рассказ Богина про короткометражный фильм «Частная жизнь», вылившийся в обстоятельный, местами горький мемуар. Если где речь и была сбивчива, тому виной не почтенный возраст (М.И. исполнилось 90 лет), не усталость. Волнение — и груз обстоятельств, которые всю жизнь сбивали эту самую речь на подлете к цели. Цель художника — свобода.

С любезного разрешения ЦИКЛа публикуем фрагменты прямой речи режиссера. На днях на цифровых ресурсах площадки выйдет полная видеозапись. А пока можно почитать о советской цензуре, жизни в Америке, дружбе с Бродским и потерянном (временно, надеюсь) фильме с Маргаритой Тереховой и Евгением Евстигнеевым.

Лично меня всего навсего вмяли в стул вот эти слова:

Дальше была тяжелая жизнь. Работал на ювелирной фабрике. Работал сторожем. Работал в Южном Бронксе, который напоминал о Сталинграде: повсюду обломки, под ногами битое стекло, полиция объезжает район. Чернокожие поджидали прямо на выходе из метро, встречали десятками пар блестящих глаз. Я тогда был в отчаянии, думал: «И пусть пырнут, хуже быть не может». Но расступались. 

Доходил до рабочего места, где сменщик передавал мне на поруки двух овчарок. Читаю книгу в сторожке, а за спиной — роскошные автомобили, готовящиеся под пресс. Я между ними, помню, бродил, находил в бардачках любовные записки.

Думал, что сам стал как эти автомобили. Только под пресс гожусь.

Всю ночь вертелся и думал: какой я баран. В 2026 году на полном серьезе говорю о «востоке».

На фоне просмотренного хф «Цинга» вообще захотелось удавиться от собственной нелепости, помноженной на нелепость картины. Пусть там и север.

Это полнометражный игровой дебют добротного документалиста Владимира Головнева, prod by Свердловская киностудия, снятый в Ямало-Ненецком округе. Про священника и послушника, намеренных крестить оленеводов Полярного Урала. События, на минуточку, расположились не только на продуваемом ветрами стойбище, но и аккурат между 18 и 24 августа 1991-го.

И ладно бы все ограничилось радиосводками о танках в Москве и изводимым языческими химерами Никитой Ефремовым. Ориентализму и формально документальная манера съемки нипочем: ненцы обещают променять шаманские практики на Христа, если тот сподобится защитить оленей от волков. Отказаться даже не от идентичности, откупиться ее призраком. На которого, после последовательного истребления традиций, сталинская политика конца 1920-х худо-бедно напялила — и повязала пионерским галстуком — одеяло с прорезями для глаз.

Мальчик-ненец, пластичный материал в руках послушника, такой галстук таскает под амулетами из олених рогов. И крест будет уместен, если вступит в полюбовные отношения с другими артефактами.

Даже камера, которую с собой носит герой Ефремова, занята не поэзией, но антропологией. Актеры на роль коренного населения подобраны подстать холодной фактуре: лица-пейзажи, вместо того, чтобы хранить отпечатки древней культуры, напоминают контурные карты. Предельно схематичные, отвечающие представлениям большого «Другого» о мифической «азиатчине».

Авторы, конечно, спешат свернуть на узкоколейку «дружбы народов», Ефремов, которому обещана ряса, охотно принимает в подарок языческую бирюльку, а священник благосклонно, точно папа Пий, принимает для себя анахроничные верования за детские забавы. Чем бы дитя не тешилось.

И все равно, оптика колонизаторов, сколько не зумируй на рыболовных сетях и деревянных идолах, себя выдаёт. Кумулятивный эффект фильма прямо противоположен заявленному пафосу гуманитарного собирательства.

Больше никаких закавыченных сторон света.

Самый большой, по крайней мере формально, кинозал страны. Человек на экране самоубивается алкоголем. Вусмерть бухой хамит женщинам и обслуживающему персоналу, матерком покрывает друзей. Обладает привилегиями — массивной челюстью, мускулатурой, влиянием в обществе, — которые, само собой, не спасают от приводов в участок. Но там боксеру, «нашему парню», оформят чарочку, не КПЗ.

На просмотре документального фильма «Емельяненко» Валерии Гайи Германики в КАРО «Октябрь» минимум треть зала дружно угарала, когда главный герой мычал официантке «и че ты мне сделаешь?». Вся же публика молча озиралась, когда в кадре появился глава Чеченской республики; гробовая тишина, когда тот под весёлый этно-бит пытался поспевать за Емельяненко в жиме лежа или передразнивал напряженное беговой дорожкой лицо боксера.

Смеемся, молчим, смеемся. Слушаем, как герой приходит на Q&A и говорит: «Прошел реабилитацию, есть сожаление, нет стыда». Германика снимала фильм перед боем Емельяненко с Магомедом Исмаиловым, в пандемию. Монтировала позже. Закончила в 2023 году. Исследовала, как опьянение властью и безнаказанностью, ведущее к тяжелым стадиям зависимости, чревато не только одиночеством, но и путанием берегов.

«Дадите ПУ?»🥺🥺🥺

Вопрос теперь к смеющимся. Не к тем, чей истерический хохот был защитной реакцией. К тем, кто посчитал фильм меметичным.

Эмпатию, допустим, можно не тратить на боксера, сам виноват. Можно не расходовать на ближайшее окружение, которое, вроде, просит героя зашиться, но с ним же потом ловит «зеленого змея».

А что насчёт случайных окружающих? Секс-работницы, которой Емельяненко бросает оскорбление за оскорблением? Встреченного на улице фаната, которого Александр в пьяном угаре объявляет недоноском? Кальянщика, которому по прихоти своей мастер спорта по самбо сжимает горло?

Вы, друзья, над собой и мной смеетесь? Над теми, об кого в любую секунду, по беспределу, вытрут ноги, потому что МОГУТ? Привет всем, кому кажутся смешными жители Кушкека в «Борате» или Лакки из «В ожидании Годо».

Германика, пусть и тролль да паяц, мастерски провоцирует на то, чтобы ваши умы — и сердца — обратились против неё. Встали в конфронтацию к искусным манипуляциям с комическим в тех сценах, где надо напрячься — и задуматься, как мы все оказались там, где оказались.

Заблудились. А режиссёр со сцены, прикрываясь иронией (зачитывая лизоблюдское сообщение Гордея Петрика и хихикая над Климом Шипенко), обнаруживает, что трюк удался. Зритель напропалую угорает над собой: типа, «это не мы, это другие, у нас вечер книксенов и авторского кино, тут никого не обижают». Ещё как обижают.

Может, если все мы, возвращаясь домой с условной выставки «Темная оттепель» на корпоративном такси, передоверим водителю выигранные очередным компромиссом чаевые

— появится хоть капля самоуважения. А потом и воля.

Лучше на мало кому нужных вечерах редко кому нужных режиссеров, где есть открытость, коммуникативная среда. Чем сидеть в одном ряду с ру рэпером, блюрящим панчи, чтобы потом, видимо, смеяться над растерянным охранником поликлиники, которого игриво шпыняет бугай.

Фильм хороший, сходите посмотрите.

Вот бы все красные дорожки потерялись в горах.

Поговорили с Саидом Толгуровым, недавний фильм которого от меня оставил одну щепку. Да и вообще — безответно влюблен в ещё не законченную трилогию «В горах…».

Беседа о плавании на драккаре по Vallheim, «внутренней темноте» и «рождении магии из нехватки словарного запаса».

Сергей Кулешов. Ты от любых определений открещиваешься, потому что сам себя не можешь определить?

Саид Толгуров. Меня моя девушка называет русским. И серьезно, и в шутку! (Смеется.) Я действительно ментально отличаюсь от балкарцев, от кабардинцев. То, что там проговаривает мой герой… Мой отец действительно доктор наук, поэт и прозаик, большой знаток балкарской филологии. Я сын человека, который стал экспертом в своем родном языке — и даже предложения по-балкарски не скажу. У меня болит моя стертая идентичность.

Наконец то, хорошая программа!

По порядку личного интереса — Хамагути, Звягинцев, Корээда, Мунджиу, Альмадовар, На Хон-Джин, Немеш, Павликовский, Фархади. И, конечно, великая Шёнбрун в «Особом взгляде»!

Канны снова двигаются навстречу настоящему арт-кино, значит нам по пути.

А вообще, конечно, никаких мне Канн, только эспрессо-тоник из кафе «Буханка» и подвальная премьера собственного фильма (позже расскажу).

И все равно, спасибо дядям и тетям с Лазурки, что остаются веселым бутиком!

Про новинки недели.

Сюда эти текстики буду постить по частям, раз в денёк.

«Вот это драма!»

Чарли (Роберт Паттинсон) и Эмма (Зендея) пишут свадебные речи, репетируют танец молодоженов, мандражируют. С бокалами красного наперевес соревнуются с будущими свидетелем (Мамуду Ати) и свидетельницей (Алана Хаим) в «худшем поступке в жизни» (игра вроде «Правда или действие»). Стоит невесте победить и спьяну рухнуть в серую зону морали, бракосочетание оказывается под угрозой. Уже вторым своим фильмом, драмой «Тошнит от себя» (2022), норвежец Кристоффер Боргли отправлял современное общество (и примыкающие к нему массмедиа) на рентген, чтобы установить природу запущенного Стокгольмского синдрома. Затем студия A24 дала режиссеру возможность облучить и американцев, с Николасом Кейджем в роли жертвы и, одновременно, полупроводника консьюмеризма (комедия «Герой наших снов», 2023). Дабы для зрителя процедура диагностики прошла эффективно — а значит, болезненно, — пиар-стратегия вокруг The Drama была построена на сплошных умолчаниях. Двойная же сплошная горе-помолвки, внутри промоматериалов затоптанная репетирующими бальные па актерами, дает Паттинсону и Зендее поводы для ужимок и неловкостей. Пара все время пляшет вокруг СОБЫТИЯ (эвфемизм, прячущий спойлер): Эмма, будучи школьницей, не пошла на злодейство — и оно теперь не идет у Чарли из головы. Или кровавые до комизма видения неслучившегося провоцируют друг жениха и подруга невесты — аватары пуританского общества, поклоняющегося культу отмены? Равно бравурный и абсурдный драматургический конфликт лишь отчасти транспортабелен в условиях континентального климата: в России СОБЫТИЕ носит другие характер и масштаб, отторгает юмор. Для наших же широт фильм Боргли ценен мыслью о том, что Гарри встречает не только Салли, но и ее прошлое.

«Красная пустыня» (1964), реж. Микеланджело Антониони.

Промзона разбавляет серость неба ядовитыми до желтизны парами, заполняющими своими отсветами пустые глаза Джулии (Моника Витти). Ни муж, ни сын, ни приезжий импозантный делец (Ричард Харрис) не могут преодолеть незримое силовое поле, внутри которого женщину душит атомизация. Первый цветной фильм Антониони завоевал «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале 1964 года. И продолжил, упрочил ключевые для его творчества мотивы: примыкая к монохромной «трилогии некоммуникабельности» на волчьих правах, «Красная пустыня» включает в режиссерскую эстетику драматургию цвета. Вручную крася траву и, по контрасту, добиваясь студенистой бесплотности заводских и природных ландшафтов, Антониони оправдывает фразу, которую некогда бросил Марку Ротко: «Я как вы — творю ни о чем, но в деталях». Носительница бунта против бессмысленности мира, муза постановщика Моника Витти в последней для них совместной работе достигает пика мастерства. Припечатывает камеру, замирая в скорби; подгоняет монтажный ритм, заламывая руки в сторону косой склейки; рушит композицию, бросаясь от семьи, надежды, боли в густой туман. Организуя фильм под стать депрессивному эпизоду, заставляя героиню обналичивать маниакальные фазы, Антониони имплантирует — орудуя крупными планами и фабричными шумами — дереализацию зрителю. Англия («Фотоувеличение», 1966), США («Забриски Пойнт», 1970), КНР («Китай», 1972) еще лишь маячат на горизонте итальянского классика. А тот уже понимает, что одиночество — безвизовое пространство.

А так-то, конечно, Майя Туровская все и без последующих потерянных поколений написала.

Тем временем, ЦИКЛ опубликовал полную видеозапись творческой встречи с Михаилом Богиным.

Внутри подробности о съемках фильма «Частная жизнь» (1979) и изломах творческой судьбы режиссера.

Настоятельно рекомендуем обратиться к этому источнику рефлексии и вдохновения. Тех же, кто хочет ограничиться избранными фрагментами, отсылаем к материалу, опубликованному на нашем сайте.

Гид по основному конкурсу Канн-2026.

Внутри — подробности о каждом фильме и осторожные гадания на кофейной гуще (джезва треснутая) о содержании и форме.

Из подхваченных за этим делом сюжетов:

— Родриго Сорогойен наследует прошлогоднему Йоакиму Триеру с «Сентиментальной ценностью» и сталкивает на съемочной площадке дисфункциональных отца-режиссера и дочь-актрису. A-One, угадавшие в прошлом году с фильмом-лауреатом «Оскара», наследуют сами себе и везут нам «Любовь мою»;

— Иностранцы оккупируют Париж. Если Фархади туда десантируется не впервые, то Хамагути свою иероглифику ещё не вывозил из страны восходящего солнца (и уже обещает показывать «непарадный город»). Зачем звать в такой фильм каменнолицую Виржини Эфира — неясно. Зато в трейлере ничего, кроме магии;

— Если верить синопсису, новый фильм другого японца — Хирокадзу Корээды — будет похож на его знатный шедевр «После жизни». Теперь цезуры в его поэтической танатологии заполняют роботы;

— Херцог, не попавший в конкурс, видимо косплеит Джима Джармуша образца прошлого года. Тот, вроде, расплескал весь авторитет по пути к Каннам, его «Отец, мать, сестра, брат» не зашли Фремо, но в Венеции ждал триумф. На фоне пролонгированных агиток. Я уже ОЧЕНЬ хочу Bucking Fastard;

— Марен Аде продолжает промахиваться мимо режиссерского кресла, зато вновь продюсирует кино Валески Гризебах. Та, кажется, забрала таки диплом из Берлинской школы и (судя по синопсису) идёт по размытым следам Агнешки Холланд;

— В конкурсе один (!) американец, если Айру Сакса с его постоянными вылазками во Францию («Фрэнки», «Пассажи») можно таковым назвать. Мюзикл про ВИЧ-инфицированного художника из Нью-Йорка? Да, с фэйсом египтянина-полукровки Реми Малека;

— Леа Сейду будет много, Пак Чхан Ук (председатель жюри) заглядится и позовет ее «хичкоковской блондинкой» в свой следующий маньеристский триллер;

— Ну и почти два русских. Окромя Звягинцева есть Павликовский: его последнее появление на Лазурном берегу — с серебренниковским (иноагент!) «Лимоновым…», сценарий которого сочинял поляк. Ну и кому ещё, кроме русского интеллигента, сейчас придёт в голову экранизировать роман о Томасе Манне, навещающем малую родину в 1949-м во время празднований юбилея Гёте. Сочтем за нашего!

— (Присвоить бы ещё Балагова, но ртуть, видимо, расплескалась по съемочной площадке и разъела рессентимент продюсера-иноагента. Кантемир, маякните, если вы в плену).

Приятного чтения, по ссылке умопомрачительные подробности.

«Планета», реж. Михаил Архипов (2024)

В августе 1960 года на советской студии научного кино зреет раскол: руководство недовольно амбициями режиссера Николая Беренцева (Сергей Гилев), решившего снять масштабный научно-фантастический фильм об экспедиции на Венеру. Когда картина, поселившись в его голове, начинает рассыпаться еще до старта работы, постановщик впадает в деятельное уныние. Премьера дебютного полного метра Михаила Архипова состоялась в конкурсной программе 47-го ММКФ. Надолго пропав с радаров, фильм всплыл в череде подготовительных ко Дню космонавтики картин. Однако вольный пересказ истории создания «Планеты бурь» (1961) Павла Клушанцева — это не семейные «Моя собака — космонавт» (2026) или «Жених с Марса» (2026). Архипов работает на поле тягучего арт-хауса, демонтируя перемычку между бюрократическими реалиями советского кинопроизводства и сланцевыми снами о кратерах и скафандрах. Среди вдохновителей угадывается Алексей Герман мл.: от «Гарпастума» (2005) до «Воздуха» (2023) тот тянет, словно нить Ариадны, историю мечтателя — звать его могут хоть Давид, хоть Довлатов, — придавленного рухнувшим на него историческим фоном. В роли задников у Архипова — рыхлые модели космических тел, мечущийся по площадке персонал, фальшивящая массовка и подлинная цензура. Туманящие изображение фильтры не дают набрать в легкие воздуха даже актерам первого плана вроде Гилева, Дарьи Мельниковой и Дениса Ясика. На контрасте с то и дело прилепляющимся к языкам героев, как жвачка, канцеляритом, грезы протагониста о звездах кажутся главным блюдом на пире советского духа. Неровный фильм Архипова баюкает надеждой: даже из тюбика, в котором закончилась космическая паста, можно выдавить оттепель.

Стратегия иранцев, которые в 1980-е—1990-е с головой окунулись в детское кино (цензура мешала говорить правду не на птичьем языке), работает и сейчас, с поправкой на другой культурный контекст.

Хасан Хади снял в Ираке фильм «Президентский торт», получивший «Золотую камеру» за лучший дебют на прошлогоднем Каннском фесте.

Картину о девочке, которой школьная жеребьевка велела печь торт для Саддама Хуссейна. Традиция такая. На верховного зодчего, подглядывающего за своей паствой с уличных стендов, дорожных указателей, стен спален, переводится весь мучной запас страны.

В учебном заведении, кстати, дети поголовно бедны, преимущественно ютятся по халупам и хибарам, если не карманничают — перебиваются зернами. До класса добираются на утлых лодках, знаменитые «динары Саддама» (курс — 3000 за один бакс) усваивают по антиамериканской арифметике.

У главной героини осталась только бабушка: когда глаза таки проглядывают сквозь морщины, она меряет ребёнка сухим взглядом и волочит ту в город, в приемную семью. Девочка бунтует, сбегает, рыщет по улицам в поисках горе-ингридиентов. Денег нет, есть оставшиеся от незнамо во что растворившегося отца хриплое радио и вставшие часы. Под мышкой — нежно любимый петух, то и дело понукаемый окружающими за сонливость и за то, что он не курица.

В этом мире, цвЕта замешанных друг в друге мокроты и шоколадной пасты Nutella, идеология постоянно торпедирует частную жизнь. Разве что забывает производить адептов: доктринерство оказывается удобной ширмой для темных делишек. Скажем, учителя, чье упоение властью горделиво обрамлено рамочкой спущенного сверху наказа. Крадешь яблоки из школьных портфелей, дегустируешь для сатрапа потом и кровью добытые сласти, облизываешься на публичные порки — а грехи звякают о дно копилки, отверстие которой огранено парой лозунгов. Между словом «Слава» и словом «Саддаму» вырыт колодец, там злоупотреблениям уютно и тепло, их никто не трогает.

Обычные же горожане улучают в заведенных порядках минутку на себя любимых. А там — на кого попадешь: кто-то скромно потрахивает беременную чужую жену в своей лавке посреди бела дня, кто-то нежно подталкивает ребёнка вглубь порно-кинотеатра. Оппозиция режиму — не столько картонные проповедники, но и полуподвальное зло. Оно, вы знаете, совьет себе гнездо где угодно, и своих выкормышей пристроит хоть на КПП (где собирают мзду на др диктатора), хоть в мечеть (где из-под носа, опущенного для намаза, утащат последний скарб).

Не цветовая драматургия, не плотность пленочного изображения, не отказ автора показывать на крупных планах кого-либо, кроме внучки и бабули. Главный формальный изыск — округленные углы рамки кадра. Соотношению сторон 16:9 такое решение придает то ли статус портала в детскую сказку, то ли значение городской легенды, чьи элементы произвольно перемешиваются после каждого следующего воспроизведения. То и другое, вероятно, уместно, но окончательно морда сворачивается, когда вспоминаешь кто тут фокальный персонаж.

Сознанию ребенка невдомек, что вокруг прорастает эрзац города-сада, плод любви бедности и лицемерия, созревший в чумной теплице. Сознание ребенка дотягивается до импульсов — кричалок, тумаков, гербов, — но не может объять первопричину.

А вот же она! Лыбится в полупрофиль, осваивается на купюрах и эполетах, с достоинством выдерживает небрежные тычки кисточками (школьных двоечников наказывают — отчего же, раз это честь? — «подкраской» граффитированного Саддама).

Вездесущий вождь баррикадируется в прямоугольнике плаката. Сопровождает тебя везде: даже справление нужды благословляет тет-а-тет. Но никакого панибратства, пока портрет очерчивает личное пространство президента твердыми линиями, блюдет неприкасаемость острыми углами.

Чтобы ребёнок перестал служить символом надежды на будущее, его оптику стоит откорректировать согласно такой вот, почти квадратной, клетке. Где слева и справа непрестанно маячат границы, сонно прячущие минные поля. Округленность глаз, в которой мы подозреваем открытость миру (даже если доверие к нему подорвано), для главной героини эквивалентно наличию магического шара.

Сферы, бликующей шансами на неортодоксальную свободу.

В финале режиму и обстоятельствам практически удается «оквадратить» в зародыше детское мировоззрение. Потеряв бабушку, героиня уже готова раствориться в похвальбах учителя и класса за ароматный торт. Тут в намеченный праздник послушания прокрадывается американская бомбардировка: взрывы, столбы пыли, трясущаяся над макушкой школьная парта.

И предваряющая титры игра в гляделки с единственным другом, одноклассником-воришкой. Моргнешь — и в унисон с пропагандой войдёт ненависть к внешнему врагу, окончательно сформировав в душе образ большого «Другого»-завоевателя.

Вряд ли это будет несправедливо. Наверняка тебя это разрушит. Едва ли из новых кратеров, в шахматном порядке примыкающих к прежним, вырастет что то, кроме цветов зла.

Иногда детям хватает сил не отводить взгляд от стробоскопирующего апокалипсиса.

Пусть они спасут мир, который мы синхронно проморгали.

Первой важности премьера.

Слава Иванов передал на сайт «ИК» фрагмент своего нового фильма. Называется он «Меня пожирает собственная кровать».

Будучи счастливым обладателем опыта просмотра (не фрагмента, самой картины), заверяю: это снова про нас, про зиллениалов.

Мы растем в никуда, зато лошадиными темпами. Так и Слава, пусть с релиза «Привычки нюхать пальцы» даже год не прошел, повзрослел. Как автор — внимательный, пластичный, угарный, цельный (при всей внешней разобранности).

Это ромком. Очень честный и крайне пристрастный по части нелепостей, на которые сбиваются мальчишки и девчонки. Когда пальчики ещё не смыкаются, но и настороженно обнюхивать их больше не надо. Исследование — опять на крупных планах (И ДАЖЕ БОЛЬШЕ) — дырки, в которую тебя всасывает все, что за пределами ФРЕНДЗОНЫ.

Бонусом к фрагменту идут чудесные побасенки режиссера и съемочной группы о самых неловких свидания в их жизни. Спасибо Славе, Рамазу Кебадзе, Елизавете Соколовой, Егору Гридневу и Руслану Джафарову за искренность и крутость.

В подвале материала на сайте скрываются полезные ссылки, самая важная — на почту режиссера, который, я убежден, достоин писем и заявок от всех кураторов русскоязычных (и не только) фестивалей. Надеюсь, они не заставят себя ждать. И напишут на kubrickrubick@yandex.ru

Прежде чем вы побежите залипать на фрагмент, закончу нудный спитч. Для панельных дискуссий об авторском кино и Слава со своей микро-командой, и большая часть моих любимых молодых режей остаются маргиналиями. Нет резона это менять.

Все, что имеет смысл — пусть низовая, но систематическая поддержка. Без пихания самобытных авторов всяким некро-корпорациям. Шакальная, подвальная, хромая — пусть такая, но инфраструктура со своими подрядчиками-фанатиками. И фискальными аппаратами, куда архивируются внеинституциональные, свободные, пиздатые инициативы.

Если на что и разбрасывать крохи, в которые перемолоты некогда большие институции, так на это. Почтовый ящик kinoartmolodost@gmail.com открыт для ваших запросов на поддержку. Фильма, текста, кураторской программы, видеоэссе и хеппенинга. Чего-то, что фельдиперсовые премии не увидят, но что нет сил держать в себе.

Не хочу быть арбитром вкуса, но за репост чего угодно — фрагмента, почтового ящика или этого поста — буду считать вас своим.

Связь!

Мне дали галку на Кинопоиске,

(раньше была панамка, но ее не оцифровали,