Происходящее в последнее время в российском медийном пространстве приводит меня в ярость. Никита вот пишет об оцепенении. Меня, покрывшегося за несколько лет коростой и равнодушного к торжеству промискуитета, теперь атакуют вспышки гнева.

У победившего Скайнета то ли сенсоры барахлят, то ли врублен повальный игнор органического, пульсирующего, болезнетворного.

Это механизированное тело не способно разрастаться абстракциями, но и того не просят. Если в тебе осталась хоть капля неравнодушия, ты оказываешься поставлен к стене этой шеренгой надгробий. Раньше я жалел этих Бармалеев: в их глазах застрял след смыслов, покинувших их навсегда. А потом понял — это заведомые манкурты, промышляющие куплей-продажей дурновкусия под грифом медиа-менеджмента.

Стратегия выживания только одна: быть готовым оказаться в положении, из которого зэк Синявский на дохлой маляве пишет жене о том, что писатель (да и любой artist) — это выродок и отщепенец, незаконный человек.

Лучше быть выродком, короче.

Хотя бы на секунду способным задуматься о том, куда убегал вчера взгляд Джафара Панахи, пересекающего границу между Турцией и Ираном

Или почему Беккет приходил на интервью, чтобы его морщины молча спарринговались на камеру

Или зачем рэперы-фрэшмены теперь откатываются к мямлянью

А заполярный театр не переводит зонг Брехта о «преступлении, кормящем мир»

Никого не зову в зону отчуждения, не приглашаю стать отщепенцем

Хочу просто, вслед за Никитой, напомнить, что сопереживать, не быть циничным и разнузданным, не стесняться соседства в себе глубины и наивности —

Значит просто быть нормальным.

Приходите на мою лекцию по Тарантине в это воскресенье в Галерею A3!

Билеты g-ugol.ru

Завтра можно уделить час-другой Михаилу Богину. Ему как раз исполнится 90 лет.

Шестидесятнику, когда-то тихонько эмигрировавшему из СССР. Если релокация, скажем, Тарковского оставила по себе говорливое слепое пятно, то Богин бросил на родине тонкий — почти ланий — след. Не протоптанный толком, не затоптанный совсем.

Москвич дойдет до ЦИКЛа — и посмотрит редкой тактильности коротыш «Частная жизнь» (1979). Снятая в Нью-Йорке история двух немолодых эмигрантов, мужчины и женщины, укутавшихся в — одно на двоих — утраченное время. Кино как свидетельство того, что память до последнего не решается на усекновение излишек. После сеанса можно будет ловить слезы в ладоши, хлопая режиссеру (он будет!).

Петеребуржец познакомится с «Зосей» (1967) в «Киноре». Полнометражный дебют Богина — военная мелодрама, где лиризм-недобиток, случайно пережив очередной арт-обстрел, подглядывает за зрителем. Через комья сыреющего снега, сквозь дрожащие пальцы героя, подписывающего похоронку, даже из-под буденовки на красивой девичьей голове. Руки великого оператора Ежи Липмана (он работал с Вайдой, Поланским, Ханеке) ведут камеру по живым лицам с непредвиденной легкостью. Будто ей, камере, не приходится двигаться против шквального ветра истории.

Тем, кто не в Мск, не в СПб, кто примагничен к месту лентой новостей, делами или отчаянием — включите «О любви» (1970). Один из лучших советских фильмов. О девушке-реставраторе Екатерининского дворца, о сутулых питерских дворах, о симпатичных людях, которые выживают лишь приземлившись на задние мысли. Диковинная красота актрисы Федоровой утомляет её героиню, когда она, вновь и вновь, не может столкнуться с любовью, наворачивает вокруг неё круги. Предвкушение чувства совершает трансгрессивный переход в его ожидание — а следующая метаморфоза кончится покалыванием, а ещё через пару мутаций больно будет. Смертельно.

Короче, среди нас пока ходит-бродит гений. Кланяться ему не надо, лучше просто погреться об фильмы и вверить им сердечную мышцу. От массажа бывает больно потому что он справедлив.

Интервью с Евгением Сангаджиевым и Ксенией Андриановой для РБК Стиль.

Про, кхм, «Космическую собаку Лиду». Вопреки названию — попытку комплексного высказывания о ревизии прошлого, космическом проекте, персональной и коллективной вине. На птичьем языке сай-фая, под модусом арт-мейнстрима, с музыкой Децла, Дельфина и Saluki.

Мне импонирует авторское желание быть доступными и честными одновременно. И не навязываться. Не всё же зрителю назначать колоноскопию.

Почитайте.

Читая «Мои друзья», роман пулитцеровского лауреата Матара Хишама, вспоминаю другого именинника. Как ни странно — Эрика Ромера.

В книге речь идёт о взрослом ливийце, бродящем по Лондону и окидывающем взглядом свое прошлое. Там — потери, тоска по семье, мирные демонстрации под пулями, шепот «арабской весны». Постколониальный роман о бесконечной тренировке перед настоящей жизнью, которая уже не случится.

Причем тут одно из лиц французской новой волны? Мне всегда казалось, что Морису Шереру (свой псевдоним он «сложил» из режиссёра Эрика фон Штрогейма и писателя Сакса Ромера) было бы уютно на Ближнем Востоке. И его фильмам тоже: там на средних планах действуют люди, которые вроде как переселились в современность из прошлых веков — но не успели распаковать вещи.

Кто-то, вроде героя Трентиньяна в «Ночи у Мод», пока не спохватился. Кто-то, как студент в «Булочнице из Мансо», еще ленится. Герои, скажем, «…сказок» («Весенней», «Летней», «Осенней», «Зимней») уже сладко кемарят на картонных коробках с принтерами и микроволновками. В модульном жилье, где законсервировались старосветские привычки: одергивать взгляд от женских коленок, держать при себе сны и прятаться от тревог под абажуром.

Темперамент Ромера родился во Франции, буржуазность вынесена в колонтитул каждого его фильма. И все же, в оппозиции мерных шагов героев и рваной неторопливости движений их душ есть нечто восточное. Или нечто свойственное тому редкому сорту людей, что бежали из узурпированного региона — Ливии, Марокко, Туниса и т.д., — но где-то на маршруте побега обронили самость.

Герои Ромера, подобно таким вот политическим беженцам, сгребают в охапку детские воспоминания (сенсорные, вроде запаха мускуса и оливкового вкуса) и унаследованные от прежних тысячелетий нравы. Если такие герои встречаются — могут построить минарет и молча крепнуть. Окопаться на Брайтон-Бич, уминая икорку. Или избавиться от паранойи, различить побратима со шпиком путём колюще-режущих.

Но чаще, что в кино Ромера, что в романе Хишама (и любого другого писателя-эмигранта), что в реальности, такие люди живут в одиночестве. В непрерывном предчувствии разоблачения. Не со стороны спецслужб, внешних разведок или другой агентуры, нет. Со стороны интерьеров, цветов, запахов: их нужно убедить в лояльности, заместить ими фантомы прошлой жизни, которые, увы, некуда выгнать. В конце концов, Франция 17-го столетия отстоит от Пятой республики так же далеко, как резиденция Каддафи в Триполи от Embankment Place эпохи Тэтчер.

Постколониальность — это примета фильмов Ромера. То, что они сняты во Франции — ничего не меняет. Современный режиссеру человек уже вошёл в зависимость от предрассудка, уже подчинился транснациональным фабрикам развлечений. Уже колонизирован сырьевыми придатками, поп-культурой, газетными моралите.

Кто-то, наперекор консьюмеризму, цензуре и рождаемому ими раболепию, меняет гражданство. Кто-то эмигрирует в соседнее столетие. Особо бдительные — в глубину веков.

Это всегда на втором плане в его фильмах. А на первом? Потерянность, оторопь, замещение книксенами подавленной матершины. Герои, врущие себе. И автор, не обманывающий зрителя.

25 апреля представляю «Окраину» Барнета в Третьяковке.

Приходите, вход бесплатный.

Ещё напомню.

Позавчера отмечали день рождения Михаила Синаевича Богина.

В ЦИКЛе было не продохнуть: полный зал, участливые взгляды, высокая концентрация талантливых молодых режиссеров и кураторов, неравнодушные зрители. Н. И. Клейман и Е.Я. Марголит в первом ряду.

И, конечно, рассказ Богина про короткометражный фильм «Частная жизнь», вылившийся в обстоятельный, местами горький мемуар. Если где речь и была сбивчива, тому виной не почтенный возраст (М.И. исполнилось 90 лет), не усталость. Волнение — и груз обстоятельств, которые всю жизнь сбивали эту самую речь на подлете к цели. Цель художника — свобода.

С любезного разрешения ЦИКЛа публикуем фрагменты прямой речи режиссера. На днях на цифровых ресурсах площадки выйдет полная видеозапись. А пока можно почитать о советской цензуре, жизни в Америке, дружбе с Бродским и потерянном (временно, надеюсь) фильме с Маргаритой Тереховой и Евгением Евстигнеевым.

Лично меня всего навсего вмяли в стул вот эти слова:

Дальше была тяжелая жизнь. Работал на ювелирной фабрике. Работал сторожем. Работал в Южном Бронксе, который напоминал о Сталинграде: повсюду обломки, под ногами битое стекло, полиция объезжает район. Чернокожие поджидали прямо на выходе из метро, встречали десятками пар блестящих глаз. Я тогда был в отчаянии, думал: «И пусть пырнут, хуже быть не может». Но расступались. 

Доходил до рабочего места, где сменщик передавал мне на поруки двух овчарок. Читаю книгу в сторожке, а за спиной — роскошные автомобили, готовящиеся под пресс. Я между ними, помню, бродил, находил в бардачках любовные записки.

Думал, что сам стал как эти автомобили. Только под пресс гожусь.

Всю ночь вертелся и думал: какой я баран. В 2026 году на полном серьезе говорю о «востоке».

На фоне просмотренного хф «Цинга» вообще захотелось удавиться от собственной нелепости, помноженной на нелепость картины. Пусть там и север.

Это полнометражный игровой дебют добротного документалиста Владимира Головнева, prod by Свердловская киностудия, снятый в Ямало-Ненецком округе. Про священника и послушника, намеренных крестить оленеводов Полярного Урала. События, на минуточку, расположились не только на продуваемом ветрами стойбище, но и аккурат между 18 и 24 августа 1991-го.

И ладно бы все ограничилось радиосводками о танках в Москве и изводимым языческими химерами Никитой Ефремовым. Ориентализму и формально документальная манера съемки нипочем: ненцы обещают променять шаманские практики на Христа, если тот сподобится защитить оленей от волков. Отказаться даже не от идентичности, откупиться ее призраком. На которого, после последовательного истребления традиций, сталинская политика конца 1920-х худо-бедно напялила — и повязала пионерским галстуком — одеяло с прорезями для глаз.

Мальчик-ненец, пластичный материал в руках послушника, такой галстук таскает под амулетами из олених рогов. И крест будет уместен, если вступит в полюбовные отношения с другими артефактами.

Даже камера, которую с собой носит герой Ефремова, занята не поэзией, но антропологией. Актеры на роль коренного населения подобраны подстать холодной фактуре: лица-пейзажи, вместо того, чтобы хранить отпечатки древней культуры, напоминают контурные карты. Предельно схематичные, отвечающие представлениям большого «Другого» о мифической «азиатчине».

Авторы, конечно, спешат свернуть на узкоколейку «дружбы народов», Ефремов, которому обещана ряса, охотно принимает в подарок языческую бирюльку, а священник благосклонно, точно папа Пий, принимает для себя анахроничные верования за детские забавы. Чем бы дитя не тешилось.

И все равно, оптика колонизаторов, сколько не зумируй на рыболовных сетях и деревянных идолах, себя выдаёт. Кумулятивный эффект фильма прямо противоположен заявленному пафосу гуманитарного собирательства.

Больше никаких закавыченных сторон света.

Самый большой, по крайней мере формально, кинозал страны. Человек на экране самоубивается алкоголем. Вусмерть бухой хамит женщинам и обслуживающему персоналу, матерком покрывает друзей. Обладает привилегиями — массивной челюстью, мускулатурой, влиянием в обществе, — которые, само собой, не спасают от приводов в участок. Но там боксеру, «нашему парню», оформят чарочку, не КПЗ.

На просмотре документального фильма «Емельяненко» Валерии Гайи Германики в КАРО «Октябрь» минимум треть зала дружно угарала, когда главный герой мычал официантке «и че ты мне сделаешь?». Вся же публика молча озиралась, когда в кадре появился глава Чеченской республики; гробовая тишина, когда тот под весёлый этно-бит пытался поспевать за Емельяненко в жиме лежа или передразнивал напряженное беговой дорожкой лицо боксера.

Смеемся, молчим, смеемся. Слушаем, как герой приходит на Q&A и говорит: «Прошел реабилитацию, есть сожаление, нет стыда». Германика снимала фильм перед боем Емельяненко с Магомедом Исмаиловым, в пандемию. Монтировала позже. Закончила в 2023 году. Исследовала, как опьянение властью и безнаказанностью, ведущее к тяжелым стадиям зависимости, чревато не только одиночеством, но и путанием берегов.

«Дадите ПУ?»🥺🥺🥺

Вопрос теперь к смеющимся. Не к тем, чей истерический хохот был защитной реакцией. К тем, кто посчитал фильм меметичным.

Эмпатию, допустим, можно не тратить на боксера, сам виноват. Можно не расходовать на ближайшее окружение, которое, вроде, просит героя зашиться, но с ним же потом ловит «зеленого змея».

А что насчёт случайных окружающих? Секс-работницы, которой Емельяненко бросает оскорбление за оскорблением? Встреченного на улице фаната, которого Александр в пьяном угаре объявляет недоноском? Кальянщика, которому по прихоти своей мастер спорта по самбо сжимает горло?

Вы, друзья, над собой и мной смеетесь? Над теми, об кого в любую секунду, по беспределу, вытрут ноги, потому что МОГУТ? Привет всем, кому кажутся смешными жители Кушкека в «Борате» или Лакки из «В ожидании Годо».

Германика, пусть и тролль да паяц, мастерски провоцирует на то, чтобы ваши умы — и сердца — обратились против неё. Встали в конфронтацию к искусным манипуляциям с комическим в тех сценах, где надо напрячься — и задуматься, как мы все оказались там, где оказались.

Заблудились. А режиссёр со сцены, прикрываясь иронией (зачитывая лизоблюдское сообщение Гордея Петрика и хихикая над Климом Шипенко), обнаруживает, что трюк удался. Зритель напропалую угорает над собой: типа, «это не мы, это другие, у нас вечер книксенов и авторского кино, тут никого не обижают». Ещё как обижают.

Может, если все мы, возвращаясь домой с условной выставки «Темная оттепель» на корпоративном такси, передоверим водителю выигранные очередным компромиссом чаевые

— появится хоть капля самоуважения. А потом и воля.

Лучше на мало кому нужных вечерах редко кому нужных режиссеров, где есть открытость, коммуникативная среда. Чем сидеть в одном ряду с ру рэпером, блюрящим панчи, чтобы потом, видимо, смеяться над растерянным охранником поликлиники, которого игриво шпыняет бугай.

Фильм хороший, сходите посмотрите.

Вот бы все красные дорожки потерялись в горах.

Поговорили с Саидом Толгуровым, недавний фильм которого от меня оставил одну щепку. Да и вообще — безответно влюблен в ещё не законченную трилогию «В горах…».

Беседа о плавании на драккаре по Vallheim, «внутренней темноте» и «рождении магии из нехватки словарного запаса».

Сергей Кулешов. Ты от любых определений открещиваешься, потому что сам себя не можешь определить?

Саид Толгуров. Меня моя девушка называет русским. И серьезно, и в шутку! (Смеется.) Я действительно ментально отличаюсь от балкарцев, от кабардинцев. То, что там проговаривает мой герой… Мой отец действительно доктор наук, поэт и прозаик, большой знаток балкарской филологии. Я сын человека, который стал экспертом в своем родном языке — и даже предложения по-балкарски не скажу. У меня болит моя стертая идентичность.

Наконец то, хорошая программа!

По порядку личного интереса — Хамагути, Звягинцев, Корээда, Мунджиу, Альмадовар, На Хон-Джин, Немеш, Павликовский, Фархади. И, конечно, великая Шёнбрун в «Особом взгляде»!

Канны снова двигаются навстречу настоящему арт-кино, значит нам по пути.

А вообще, конечно, никаких мне Канн, только эспрессо-тоник из кафе «Буханка» и подвальная премьера собственного фильма (позже расскажу).

И все равно, спасибо дядям и тетям с Лазурки, что остаются веселым бутиком!

Про новинки недели.

Сюда эти текстики буду постить по частям, раз в денёк.

«Вот это драма!»

Чарли (Роберт Паттинсон) и Эмма (Зендея) пишут свадебные речи, репетируют танец молодоженов, мандражируют. С бокалами красного наперевес соревнуются с будущими свидетелем (Мамуду Ати) и свидетельницей (Алана Хаим) в «худшем поступке в жизни» (игра вроде «Правда или действие»). Стоит невесте победить и спьяну рухнуть в серую зону морали, бракосочетание оказывается под угрозой. Уже вторым своим фильмом, драмой «Тошнит от себя» (2022), норвежец Кристоффер Боргли отправлял современное общество (и примыкающие к нему массмедиа) на рентген, чтобы установить природу запущенного Стокгольмского синдрома. Затем студия A24 дала режиссеру возможность облучить и американцев, с Николасом Кейджем в роли жертвы и, одновременно, полупроводника консьюмеризма (комедия «Герой наших снов», 2023). Дабы для зрителя процедура диагностики прошла эффективно — а значит, болезненно, — пиар-стратегия вокруг The Drama была построена на сплошных умолчаниях. Двойная же сплошная горе-помолвки, внутри промоматериалов затоптанная репетирующими бальные па актерами, дает Паттинсону и Зендее поводы для ужимок и неловкостей. Пара все время пляшет вокруг СОБЫТИЯ (эвфемизм, прячущий спойлер): Эмма, будучи школьницей, не пошла на злодейство — и оно теперь не идет у Чарли из головы. Или кровавые до комизма видения неслучившегося провоцируют друг жениха и подруга невесты — аватары пуританского общества, поклоняющегося культу отмены? Равно бравурный и абсурдный драматургический конфликт лишь отчасти транспортабелен в условиях континентального климата: в России СОБЫТИЕ носит другие характер и масштаб, отторгает юмор. Для наших же широт фильм Боргли ценен мыслью о том, что Гарри встречает не только Салли, но и ее прошлое.

«Красная пустыня» (1964), реж. Микеланджело Антониони.

Промзона разбавляет серость неба ядовитыми до желтизны парами, заполняющими своими отсветами пустые глаза Джулии (Моника Витти). Ни муж, ни сын, ни приезжий импозантный делец (Ричард Харрис) не могут преодолеть незримое силовое поле, внутри которого женщину душит атомизация. Первый цветной фильм Антониони завоевал «Золотого льва» на Венецианском кинофестивале 1964 года. И продолжил, упрочил ключевые для его творчества мотивы: примыкая к монохромной «трилогии некоммуникабельности» на волчьих правах, «Красная пустыня» включает в режиссерскую эстетику драматургию цвета. Вручную крася траву и, по контрасту, добиваясь студенистой бесплотности заводских и природных ландшафтов, Антониони оправдывает фразу, которую некогда бросил Марку Ротко: «Я как вы — творю ни о чем, но в деталях». Носительница бунта против бессмысленности мира, муза постановщика Моника Витти в последней для них совместной работе достигает пика мастерства. Припечатывает камеру, замирая в скорби; подгоняет монтажный ритм, заламывая руки в сторону косой склейки; рушит композицию, бросаясь от семьи, надежды, боли в густой туман. Организуя фильм под стать депрессивному эпизоду, заставляя героиню обналичивать маниакальные фазы, Антониони имплантирует — орудуя крупными планами и фабричными шумами — дереализацию зрителю. Англия («Фотоувеличение», 1966), США («Забриски Пойнт», 1970), КНР («Китай», 1972) еще лишь маячат на горизонте итальянского классика. А тот уже понимает, что одиночество — безвизовое пространство.

А так-то, конечно, Майя Туровская все и без последующих потерянных поколений написала.

Тем временем, ЦИКЛ опубликовал полную видеозапись творческой встречи с Михаилом Богиным.

Внутри подробности о съемках фильма «Частная жизнь» (1979) и изломах творческой судьбы режиссера.

Настоятельно рекомендуем обратиться к этому источнику рефлексии и вдохновения. Тех же, кто хочет ограничиться избранными фрагментами, отсылаем к материалу, опубликованному на нашем сайте.

Гид по основному конкурсу Канн-2026.

Внутри — подробности о каждом фильме и осторожные гадания на кофейной гуще (джезва треснутая) о содержании и форме.

Из подхваченных за этим делом сюжетов:

— Родриго Сорогойен наследует прошлогоднему Йоакиму Триеру с «Сентиментальной ценностью» и сталкивает на съемочной площадке дисфункциональных отца-режиссера и дочь-актрису. A-One, угадавшие в прошлом году с фильмом-лауреатом «Оскара», наследуют сами себе и везут нам «Любовь мою»;

— Иностранцы оккупируют Париж. Если Фархади туда десантируется не впервые, то Хамагути свою иероглифику ещё не вывозил из страны восходящего солнца (и уже обещает показывать «непарадный город»). Зачем звать в такой фильм каменнолицую Виржини Эфира — неясно. Зато в трейлере ничего, кроме магии;

— Если верить синопсису, новый фильм другого японца — Хирокадзу Корээды — будет похож на его знатный шедевр «После жизни». Теперь цезуры в его поэтической танатологии заполняют роботы;

— Херцог, не попавший в конкурс, видимо косплеит Джима Джармуша образца прошлого года. Тот, вроде, расплескал весь авторитет по пути к Каннам, его «Отец, мать, сестра, брат» не зашли Фремо, но в Венеции ждал триумф. На фоне пролонгированных агиток. Я уже ОЧЕНЬ хочу Bucking Fastard;

— Марен Аде продолжает промахиваться мимо режиссерского кресла, зато вновь продюсирует кино Валески Гризебах. Та, кажется, забрала таки диплом из Берлинской школы и (судя по синопсису) идёт по размытым следам Агнешки Холланд;

— В конкурсе один (!) американец, если Айру Сакса с его постоянными вылазками во Францию («Фрэнки», «Пассажи») можно таковым назвать. Мюзикл про ВИЧ-инфицированного художника из Нью-Йорка? Да, с фэйсом египтянина-полукровки Реми Малека;

— Леа Сейду будет много, Пак Чхан Ук (председатель жюри) заглядится и позовет ее «хичкоковской блондинкой» в свой следующий маньеристский триллер;

— Ну и почти два русских. Окромя Звягинцева есть Павликовский: его последнее появление на Лазурном берегу — с серебренниковским (иноагент!) «Лимоновым…», сценарий которого сочинял поляк. Ну и кому ещё, кроме русского интеллигента, сейчас придёт в голову экранизировать роман о Томасе Манне, навещающем малую родину в 1949-м во время празднований юбилея Гёте. Сочтем за нашего!

— (Присвоить бы ещё Балагова, но ртуть, видимо, расплескалась по съемочной площадке и разъела рессентимент продюсера-иноагента. Кантемир, маякните, если вы в плену).

Приятного чтения, по ссылке умопомрачительные подробности.

«Планета», реж. Михаил Архипов (2024)

В августе 1960 года на советской студии научного кино зреет раскол: руководство недовольно амбициями режиссера Николая Беренцева (Сергей Гилев), решившего снять масштабный научно-фантастический фильм об экспедиции на Венеру. Когда картина, поселившись в его голове, начинает рассыпаться еще до старта работы, постановщик впадает в деятельное уныние. Премьера дебютного полного метра Михаила Архипова состоялась в конкурсной программе 47-го ММКФ. Надолго пропав с радаров, фильм всплыл в череде подготовительных ко Дню космонавтики картин. Однако вольный пересказ истории создания «Планеты бурь» (1961) Павла Клушанцева — это не семейные «Моя собака — космонавт» (2026) или «Жених с Марса» (2026). Архипов работает на поле тягучего арт-хауса, демонтируя перемычку между бюрократическими реалиями советского кинопроизводства и сланцевыми снами о кратерах и скафандрах. Среди вдохновителей угадывается Алексей Герман мл.: от «Гарпастума» (2005) до «Воздуха» (2023) тот тянет, словно нить Ариадны, историю мечтателя — звать его могут хоть Давид, хоть Довлатов, — придавленного рухнувшим на него историческим фоном. В роли задников у Архипова — рыхлые модели космических тел, мечущийся по площадке персонал, фальшивящая массовка и подлинная цензура. Туманящие изображение фильтры не дают набрать в легкие воздуха даже актерам первого плана вроде Гилева, Дарьи Мельниковой и Дениса Ясика. На контрасте с то и дело прилепляющимся к языкам героев, как жвачка, канцеляритом, грезы протагониста о звездах кажутся главным блюдом на пире советского духа. Неровный фильм Архипова баюкает надеждой: даже из тюбика, в котором закончилась космическая паста, можно выдавить оттепель.