С днем рождения, Никита

Привет! Меня зовут Никита Карцев.

В большинстве записных книжек я записан как кинокритик. Кто-то помнит меня еще по «Московскому комсомольцу», где я начинал в середине нулевых. Кто-то — по самым разным глянцевым изданиям, профильным и не только, где я регулярно публиковался до середины десятых. Кто-то — по рубрике в «Кино в деталях» на СТС, где я появлялся больше десяти лет. Кто-то — по работе в «Искусство кино», где я публикуюсь с 2014 и работал главным редактором с 2023 по 2026.

Параллельно с этим я занимаюсь околокритической и отчасти кураторской деятельностью. Четыре года работал программным директором «Горький Fest» в Нижнем Новгороде. В 2024-2025 делал лабораторию совместно с фестивалем «Короче», где мы анализировали фильмы конкурса короткого метра — и даже спродюсировали первый альманах с его участниками, который в прошлом году показали на открытии. Участвовал в жюри «Кинотавра» и «Зеркала». Представлял фильмы, вел киноклуб, собирал отдельные программы. Буквально через пару месяцев буду делать кино-уикэнд в Якутске, что для меня — очередной вызов и возможность впервые побывать в большом и значимом для российского кино (и вообще кино) регионе.

Но параллельно — или вместе с этими процессами — я много лет не просто думаю и пишу о кино, но и нахожусь в постоянном творческом поиске: собственного голоса, собственного пути в режиссуре.

Иногда эти поиски заводили меня в дебри авторской, почти DIY, околоэссеэстичной документалистики. Иногда — в большое индустриальное производство.

Если посмотреть сторонним взглядом, в моей фильмографии трудно уследить какой-то осознанный творческий путь. Скорее это выглядит как попытка ломиться сразу во все двери. Сложно представить форму аудиовизуального произведения, в которой я бы себя не попробовал. С самым разным результатом.

От съемки полулюбительского видеоклипа и его премьеры на MTV — до участия (провального) в тендере на производство трейлера для блокбастера. От обсуждения (не случившегося) замысла документального фильма про Massive Attack в их офисе в Лондоне в Сохо — до невидимой (то есть не отраженной в титрах) многомесячной редакторской работы над одним из хитовых сериалов для «Кинопоиска».

Этот канал — попытка навести порядок в собственной биографии, своем портфолио, а заодно и голове.

Склеить в одну, пусть и мозаичную, сложную картину мира весь свой разнообразный опыт, все свои субличности.

Сформулировать, нащупать и подсветить то стержневое, сущностное, что руководило мной все эти годы. Что меня интересовало в первую очередь в, на первый взгляд, таких разных проектах, на которых я работал в самых разных ролях. От редактора — до автора, от сценариста — до ведущего, от креативного продюсера — до режиссера. От стен музея и библиотеки — до интерфейса компьютерной игры. От СТС — до платформы Premier. От YouTube — до «ВК видео», от ММКФ и «Короче» — до «Артдокфеста».

Здесь же я буду фиксировать стадии работы над новыми проектами в режиме открытой лаборатории, что-то среднее между мудбордом и классическим work in progress.

И, конечно, искать единомышленников.

Что я точно про себя знаю: я умею запускать необычные коллаборации, видеть неочевидные связи, вычленять смыслы, соединять разных людей, бренды и даже институции в один большой метасторителлинг.

Потому что в окружающем нас мире все и каждый, вместе и по отдельности — это одна сплошная, не прекращающаяся история.

И рассказывать их — моя самая большая страсть вот уже больше двадцати лет.

#duality

Пока наступают последние дни, Дуальность'25 здесь.
Суть осталась прежней:

Журналисты, критики, блогеры, продюсеры и режиссеры выбрали два фильма 2025 года: один максимально похож на минувший год, второй — полная его противоположность.
Плюс бонусные материалы с главными (по мнению большинства) сериалами и актерами года, а также ожидания от 2026.
А, конечно, пасхалки в оформлении.

Подготовка очередной «Дуальности» (четвертой по счету) заметно затянулась отчасти из-за новой панк-концепции (претворенной в жизнь золотыми руками вайб-дизайнера Mariа_On), отчасти из-за того, что когда говорят «дедлайн», я отвечаю «Пользователь был(а) очень давно».

Количество участников на это раз до прошлогоднего рекорда в сотню не дотянуло, зато выборка фильмов стала чуть разнообразнее. Каналы респондентов можно найти в отдельной папке. Спасибо, без вас Руки Брессона – лишь пустые рукава.

На страницах зина вы можете наткнуться на работы художников, создавших альтернативные постеры к упомянутым респондентами фильмам — эти люди достойны отдельного упоминания в виде ссылок на их профили в запрещенной социальной сети: @agustinrmichel, @eileadesign, @jj_designed, @magnumdpi, @h________ff, @tyhdesign, @cory.films, @justbychris.

Подборку фильмов-участников Дуальности'25, конечно, можно найти на леттере.

А буде Телеграм прикажет долго жить текст и наполнение продублирован на набирающем популярность сервисе Substack, а сам зин можно отдельно скачать с Google Drive. Как говорил классик, сохрани на стену, чтобы не потерять.

Руки предлагают взглянуть на 2025 в последний раз.
И переключить канал.

Про новинки.

Жизнь в России 2026 be like

Читать интервью автора одного из самых чудесных, хрупких и эмпатичных фильмов прошлого года для, наверное, самого тупого и роботизированного издания во вселенной

Когда мне говорят, что нужно как можно большему числу людей донести свою точку зрения, что надо разговаривать с, условно, оппонентами, что нет разницы, с кем, куда и что, — я впадаю в то же самое оцепенение, как сейчас

Самый угар, когда именно эти — бездарные, пластмассовые, не столько даже циничные или бесчеловечные, сколько бездушные, мертворожденные медиа пытаются представить как норму, как мейнстрим, как что-то влиятельное и обладающее властью, с чем надо считаться и куда нормально ходить, делать фотосессии и интервью. Чтобы расширить аудиторию. Или просто еще раз рассказать о таком важном для себя фильме

В том-то и дело, что они именно властью, а точнее связями с властью и спущены сверху. Не трудом, талантом и компетенцией заслужили свои общественные роли, а бесконечной лояльностью. И существуют до тех пор, пока их содержат, навязывают и запихивают в глаза и уши

И пока гасится и душится все остальное

Фильмы без рефлексии, медиа без эмпатии, люди без ценностей — это все такая же декорация культурной жизни, как и суверенный интернет

Подлость ситуации ровно в постоянном сокращающемся числе альтернатив. Мы постоянно вынуждены делать выводы об окружающей жизни на искаженном материале

С одной стороны лидеры рынка, надув щеки от собственной значимости, говорят, что их некро трэш, от которого трещат все платформы, «убрал бы любой проект Нетфликса, если бы нас туда пустили»

С другой — люди с альтернативным (а на самом деле — нормальным, понятным во всех уголках земного шара) чувством прекрасного объявляются «нишевыми», «маргинальными»

Это все полируется сверху самым мудацким аргументом про «обычных зрителей», которым типа нужны вот такие ценности, сюжеты и страна, а не другие

Который цинично упускает из виду, что выбор людей изначально был фальсифицирован. Что информационную трибуну заняли новообразовавшийся за пару лет разрешенный белый список из журнала Москвичка, кинокуратора Бебутова и мессенджера Макс

А все остальные были в лучшем случае признаны устаревшими, а в худшем — экстремистами и уголовниками

Надо ли говорить, что какой бы ни был общий тренд и негласный запрос, здесь все равно будет появляться что-то живое. Просто потому, что жизнь, как и любовь, никогда не перестаёт (и всегда в конечном итоге побеждает смерть.) В этот момент все мертвое вокруг активизируется, как стая ворон. И давай тебя приглашать — то на завтрак, то на должность, то в тюрьму

Дело в том, что все мертвое на самом деле знает, что оно мертво. Что оно существует только в паразитарном режиме, поднимая и отряхивая от пыли все разрушенное и выброшенное на обочину живое

Чем дольше это происходит, тем чаще случаются эти взаимные проникновения, как то интервью, которое я упоминаю в начале — едва ли сделанное по любви, уважению и взаимопониманию. Больше оно напоминает еще один акт насилия

Все потому, что мертвое не только знает, что оно мертво. Но и то, что это — необратимо. А потому оно все стремится превратить в себя, все умертвить

И чем оно живее — тем сильней

При этом при всей полноте власти именно мертвое — ровно в силу своей бесплодности — абсолютно эфемерно

Вот оно здесь, проникает во все сферы частной жизни, отравляя все вокруг. Но стоит ветру подуть в другую сторону — и от этой гари, от этого трупного яда не останется и следа

Происходящее в последнее время в российском медийном пространстве приводит меня в ярость. Никита вот пишет об оцепенении. Меня, покрывшегося за несколько лет коростой и равнодушного к торжеству промискуитета, теперь атакуют вспышки гнева.

У победившего Скайнета то ли сенсоры барахлят, то ли врублен повальный игнор органического, пульсирующего, болезнетворного.

Это механизированное тело не способно разрастаться абстракциями, но и того не просят. Если в тебе осталась хоть капля неравнодушия, ты оказываешься поставлен к стене этой шеренгой надгробий. Раньше я жалел этих Бармалеев: в их глазах застрял след смыслов, покинувших их навсегда. А потом понял — это заведомые манкурты, промышляющие куплей-продажей дурновкусия под грифом медиа-менеджмента.

Стратегия выживания только одна: быть готовым оказаться в положении, из которого зэк Синявский на дохлой маляве пишет жене о том, что писатель (да и любой artist) — это выродок и отщепенец, незаконный человек.

Лучше быть выродком, короче.

Хотя бы на секунду способным задуматься о том, куда убегал вчера взгляд Джафара Панахи, пересекающего границу между Турцией и Ираном

Или почему Беккет приходил на интервью, чтобы его морщины молча спарринговались на камеру

Или зачем рэперы-фрэшмены теперь откатываются к мямлянью

А заполярный театр не переводит зонг Брехта о «преступлении, кормящем мир»

Никого не зову в зону отчуждения, не приглашаю стать отщепенцем

Хочу просто, вслед за Никитой, напомнить, что сопереживать, не быть циничным и разнузданным, не стесняться соседства в себе глубины и наивности —

Значит просто быть нормальным.

Приходите на мою лекцию по Тарантине в это воскресенье в Галерею A3!

Билеты g-ugol.ru

Завтра можно уделить час-другой Михаилу Богину. Ему как раз исполнится 90 лет.

Шестидесятнику, когда-то тихонько эмигрировавшему из СССР. Если релокация, скажем, Тарковского оставила по себе говорливое слепое пятно, то Богин бросил на родине тонкий — почти ланий — след. Не протоптанный толком, не затоптанный совсем.

Москвич дойдет до ЦИКЛа — и посмотрит редкой тактильности коротыш «Частная жизнь» (1979). Снятая в Нью-Йорке история двух немолодых эмигрантов, мужчины и женщины, укутавшихся в — одно на двоих — утраченное время. Кино как свидетельство того, что память до последнего не решается на усекновение излишек. После сеанса можно будет ловить слезы в ладоши, хлопая режиссеру (он будет!).

Петеребуржец познакомится с «Зосей» (1967) в «Киноре». Полнометражный дебют Богина — военная мелодрама, где лиризм-недобиток, случайно пережив очередной арт-обстрел, подглядывает за зрителем. Через комья сыреющего снега, сквозь дрожащие пальцы героя, подписывающего похоронку, даже из-под буденовки на красивой девичьей голове. Руки великого оператора Ежи Липмана (он работал с Вайдой, Поланским, Ханеке) ведут камеру по живым лицам с непредвиденной легкостью. Будто ей, камере, не приходится двигаться против шквального ветра истории.

Тем, кто не в Мск, не в СПб, кто примагничен к месту лентой новостей, делами или отчаянием — включите «О любви» (1970). Один из лучших советских фильмов. О девушке-реставраторе Екатерининского дворца, о сутулых питерских дворах, о симпатичных людях, которые выживают лишь приземлившись на задние мысли. Диковинная красота актрисы Федоровой утомляет её героиню, когда она, вновь и вновь, не может столкнуться с любовью, наворачивает вокруг неё круги. Предвкушение чувства совершает трансгрессивный переход в его ожидание — а следующая метаморфоза кончится покалыванием, а ещё через пару мутаций больно будет. Смертельно.

Короче, среди нас пока ходит-бродит гений. Кланяться ему не надо, лучше просто погреться об фильмы и вверить им сердечную мышцу. От массажа бывает больно потому что он справедлив.

Интервью с Евгением Сангаджиевым и Ксенией Андриановой для РБК Стиль.

Про, кхм, «Космическую собаку Лиду». Вопреки названию — попытку комплексного высказывания о ревизии прошлого, космическом проекте, персональной и коллективной вине. На птичьем языке сай-фая, под модусом арт-мейнстрима, с музыкой Децла, Дельфина и Saluki.

Мне импонирует авторское желание быть доступными и честными одновременно. И не навязываться. Не всё же зрителю назначать колоноскопию.

Почитайте.

Читая «Мои друзья», роман пулитцеровского лауреата Матара Хишама, вспоминаю другого именинника. Как ни странно — Эрика Ромера.

В книге речь идёт о взрослом ливийце, бродящем по Лондону и окидывающем взглядом свое прошлое. Там — потери, тоска по семье, мирные демонстрации под пулями, шепот «арабской весны». Постколониальный роман о бесконечной тренировке перед настоящей жизнью, которая уже не случится.

Причем тут одно из лиц французской новой волны? Мне всегда казалось, что Морису Шереру (свой псевдоним он «сложил» из режиссёра Эрика фон Штрогейма и писателя Сакса Ромера) было бы уютно на Ближнем Востоке. И его фильмам тоже: там на средних планах действуют люди, которые вроде как переселились в современность из прошлых веков — но не успели распаковать вещи.

Кто-то, вроде героя Трентиньяна в «Ночи у Мод», пока не спохватился. Кто-то, как студент в «Булочнице из Мансо», еще ленится. Герои, скажем, «…сказок» («Весенней», «Летней», «Осенней», «Зимней») уже сладко кемарят на картонных коробках с принтерами и микроволновками. В модульном жилье, где законсервировались старосветские привычки: одергивать взгляд от женских коленок, держать при себе сны и прятаться от тревог под абажуром.

Темперамент Ромера родился во Франции, буржуазность вынесена в колонтитул каждого его фильма. И все же, в оппозиции мерных шагов героев и рваной неторопливости движений их душ есть нечто восточное. Или нечто свойственное тому редкому сорту людей, что бежали из узурпированного региона — Ливии, Марокко, Туниса и т.д., — но где-то на маршруте побега обронили самость.

Герои Ромера, подобно таким вот политическим беженцам, сгребают в охапку детские воспоминания (сенсорные, вроде запаха мускуса и оливкового вкуса) и унаследованные от прежних тысячелетий нравы. Если такие герои встречаются — могут построить минарет и молча крепнуть. Окопаться на Брайтон-Бич, уминая икорку. Или избавиться от паранойи, различить побратима со шпиком путём колюще-режущих.

Но чаще, что в кино Ромера, что в романе Хишама (и любого другого писателя-эмигранта), что в реальности, такие люди живут в одиночестве. В непрерывном предчувствии разоблачения. Не со стороны спецслужб, внешних разведок или другой агентуры, нет. Со стороны интерьеров, цветов, запахов: их нужно убедить в лояльности, заместить ими фантомы прошлой жизни, которые, увы, некуда выгнать. В конце концов, Франция 17-го столетия отстоит от Пятой республики так же далеко, как резиденция Каддафи в Триполи от Embankment Place эпохи Тэтчер.

Постколониальность — это примета фильмов Ромера. То, что они сняты во Франции — ничего не меняет. Современный режиссеру человек уже вошёл в зависимость от предрассудка, уже подчинился транснациональным фабрикам развлечений. Уже колонизирован сырьевыми придатками, поп-культурой, газетными моралите.

Кто-то, наперекор консьюмеризму, цензуре и рождаемому ими раболепию, меняет гражданство. Кто-то эмигрирует в соседнее столетие. Особо бдительные — в глубину веков.

Это всегда на втором плане в его фильмах. А на первом? Потерянность, оторопь, замещение книксенами подавленной матершины. Герои, врущие себе. И автор, не обманывающий зрителя.

25 апреля представляю «Окраину» Барнета в Третьяковке.

Приходите, вход бесплатный.

Ещё напомню.

Позавчера отмечали день рождения Михаила Синаевича Богина.

В ЦИКЛе было не продохнуть: полный зал, участливые взгляды, высокая концентрация талантливых молодых режиссеров и кураторов, неравнодушные зрители. Н. И. Клейман и Е.Я. Марголит в первом ряду.

И, конечно, рассказ Богина про короткометражный фильм «Частная жизнь», вылившийся в обстоятельный, местами горький мемуар. Если где речь и была сбивчива, тому виной не почтенный возраст (М.И. исполнилось 90 лет), не усталость. Волнение — и груз обстоятельств, которые всю жизнь сбивали эту самую речь на подлете к цели. Цель художника — свобода.

С любезного разрешения ЦИКЛа публикуем фрагменты прямой речи режиссера. На днях на цифровых ресурсах площадки выйдет полная видеозапись. А пока можно почитать о советской цензуре, жизни в Америке, дружбе с Бродским и потерянном (временно, надеюсь) фильме с Маргаритой Тереховой и Евгением Евстигнеевым.

Лично меня всего навсего вмяли в стул вот эти слова:

Дальше была тяжелая жизнь. Работал на ювелирной фабрике. Работал сторожем. Работал в Южном Бронксе, который напоминал о Сталинграде: повсюду обломки, под ногами битое стекло, полиция объезжает район. Чернокожие поджидали прямо на выходе из метро, встречали десятками пар блестящих глаз. Я тогда был в отчаянии, думал: «И пусть пырнут, хуже быть не может». Но расступались. 

Доходил до рабочего места, где сменщик передавал мне на поруки двух овчарок. Читаю книгу в сторожке, а за спиной — роскошные автомобили, готовящиеся под пресс. Я между ними, помню, бродил, находил в бардачках любовные записки.

Думал, что сам стал как эти автомобили. Только под пресс гожусь.

Всю ночь вертелся и думал: какой я баран. В 2026 году на полном серьезе говорю о «востоке».

На фоне просмотренного хф «Цинга» вообще захотелось удавиться от собственной нелепости, помноженной на нелепость картины. Пусть там и север.

Это полнометражный игровой дебют добротного документалиста Владимира Головнева, prod by Свердловская киностудия, снятый в Ямало-Ненецком округе. Про священника и послушника, намеренных крестить оленеводов Полярного Урала. События, на минуточку, расположились не только на продуваемом ветрами стойбище, но и аккурат между 18 и 24 августа 1991-го.

И ладно бы все ограничилось радиосводками о танках в Москве и изводимым языческими химерами Никитой Ефремовым. Ориентализму и формально документальная манера съемки нипочем: ненцы обещают променять шаманские практики на Христа, если тот сподобится защитить оленей от волков. Отказаться даже не от идентичности, откупиться ее призраком. На которого, после последовательного истребления традиций, сталинская политика конца 1920-х худо-бедно напялила — и повязала пионерским галстуком — одеяло с прорезями для глаз.

Мальчик-ненец, пластичный материал в руках послушника, такой галстук таскает под амулетами из олених рогов. И крест будет уместен, если вступит в полюбовные отношения с другими артефактами.

Даже камера, которую с собой носит герой Ефремова, занята не поэзией, но антропологией. Актеры на роль коренного населения подобраны подстать холодной фактуре: лица-пейзажи, вместо того, чтобы хранить отпечатки древней культуры, напоминают контурные карты. Предельно схематичные, отвечающие представлениям большого «Другого» о мифической «азиатчине».

Авторы, конечно, спешат свернуть на узкоколейку «дружбы народов», Ефремов, которому обещана ряса, охотно принимает в подарок языческую бирюльку, а священник благосклонно, точно папа Пий, принимает для себя анахроничные верования за детские забавы. Чем бы дитя не тешилось.

И все равно, оптика колонизаторов, сколько не зумируй на рыболовных сетях и деревянных идолах, себя выдаёт. Кумулятивный эффект фильма прямо противоположен заявленному пафосу гуманитарного собирательства.

Больше никаких закавыченных сторон света.

Самый большой, по крайней мере формально, кинозал страны. Человек на экране самоубивается алкоголем. Вусмерть бухой хамит женщинам и обслуживающему персоналу, матерком покрывает друзей. Обладает привилегиями — массивной челюстью, мускулатурой, влиянием в обществе, — которые, само собой, не спасают от приводов в участок. Но там боксеру, «нашему парню», оформят чарочку, не КПЗ.

На просмотре документального фильма «Емельяненко» Валерии Гайи Германики в КАРО «Октябрь» минимум треть зала дружно угарала, когда главный герой мычал официантке «и че ты мне сделаешь?». Вся же публика молча озиралась, когда в кадре появился глава Чеченской республики; гробовая тишина, когда тот под весёлый этно-бит пытался поспевать за Емельяненко в жиме лежа или передразнивал напряженное беговой дорожкой лицо боксера.

Смеемся, молчим, смеемся. Слушаем, как герой приходит на Q&A и говорит: «Прошел реабилитацию, есть сожаление, нет стыда». Германика снимала фильм перед боем Емельяненко с Магомедом Исмаиловым, в пандемию. Монтировала позже. Закончила в 2023 году. Исследовала, как опьянение властью и безнаказанностью, ведущее к тяжелым стадиям зависимости, чревато не только одиночеством, но и путанием берегов.

«Дадите ПУ?»🥺🥺🥺

Вопрос теперь к смеющимся. Не к тем, чей истерический хохот был защитной реакцией. К тем, кто посчитал фильм меметичным.

Эмпатию, допустим, можно не тратить на боксера, сам виноват. Можно не расходовать на ближайшее окружение, которое, вроде, просит героя зашиться, но с ним же потом ловит «зеленого змея».

А что насчёт случайных окружающих? Секс-работницы, которой Емельяненко бросает оскорбление за оскорблением? Встреченного на улице фаната, которого Александр в пьяном угаре объявляет недоноском? Кальянщика, которому по прихоти своей мастер спорта по самбо сжимает горло?

Вы, друзья, над собой и мной смеетесь? Над теми, об кого в любую секунду, по беспределу, вытрут ноги, потому что МОГУТ? Привет всем, кому кажутся смешными жители Кушкека в «Борате» или Лакки из «В ожидании Годо».

Германика, пусть и тролль да паяц, мастерски провоцирует на то, чтобы ваши умы — и сердца — обратились против неё. Встали в конфронтацию к искусным манипуляциям с комическим в тех сценах, где надо напрячься — и задуматься, как мы все оказались там, где оказались.

Заблудились. А режиссёр со сцены, прикрываясь иронией (зачитывая лизоблюдское сообщение Гордея Петрика и хихикая над Климом Шипенко), обнаруживает, что трюк удался. Зритель напропалую угорает над собой: типа, «это не мы, это другие, у нас вечер книксенов и авторского кино, тут никого не обижают». Ещё как обижают.

Может, если все мы, возвращаясь домой с условной выставки «Темная оттепель» на корпоративном такси, передоверим водителю выигранные очередным компромиссом чаевые

— появится хоть капля самоуважения. А потом и воля.

Лучше на мало кому нужных вечерах редко кому нужных режиссеров, где есть открытость, коммуникативная среда. Чем сидеть в одном ряду с ру рэпером, блюрящим панчи, чтобы потом, видимо, смеяться над растерянным охранником поликлиники, которого игриво шпыняет бугай.

Фильм хороший, сходите посмотрите.

Вот бы все красные дорожки потерялись в горах.

Поговорили с Саидом Толгуровым, недавний фильм которого от меня оставил одну щепку. Да и вообще — безответно влюблен в ещё не законченную трилогию «В горах…».

Беседа о плавании на драккаре по Vallheim, «внутренней темноте» и «рождении магии из нехватки словарного запаса».

Сергей Кулешов. Ты от любых определений открещиваешься, потому что сам себя не можешь определить?

Саид Толгуров. Меня моя девушка называет русским. И серьезно, и в шутку! (Смеется.) Я действительно ментально отличаюсь от балкарцев, от кабардинцев. То, что там проговаривает мой герой… Мой отец действительно доктор наук, поэт и прозаик, большой знаток балкарской филологии. Я сын человека, который стал экспертом в своем родном языке — и даже предложения по-балкарски не скажу. У меня болит моя стертая идентичность.

Наконец то, хорошая программа!

По порядку личного интереса — Хамагути, Звягинцев, Корээда, Мунджиу, Альмадовар, На Хон-Джин, Немеш, Павликовский, Фархади. И, конечно, великая Шёнбрун в «Особом взгляде»!

Канны снова двигаются навстречу настоящему арт-кино, значит нам по пути.

А вообще, конечно, никаких мне Канн, только эспрессо-тоник из кафе «Буханка» и подвальная премьера собственного фильма (позже расскажу).

И все равно, спасибо дядям и тетям с Лазурки, что остаются веселым бутиком!