Всем пропершимся от «Воскрешения» Би Ганя стоит предложить дабл фичером «Нитрат серебра» Марко Феррери (1997).

Последний фильм великого итальянца-провокатора был снят к 100-летию кино. Из синопсиса следует, что это документальная картина, на деле — попурри стилей и языковых изысков как у Би Ганя. Вот только Феррери, будучи на излете карьеры и жизни, ставит перед собой другую задачу. Не осанну пропеть, а поминуть медиум, променявший пылкие сердца синефилов на комфорт мультиплексов.

Отсюда — манекены в зрительном зале, издевки над киноклубами, где, по мнению автора, восседают форменные фрики, хохмы о том, что кинотеатр из точки бифуркации превратился в цирковой уезд. Когда-то на задних рядах зачинали детей под шедевры «великого немого»; теперь онанисты добрались до первых рядов, а прокатная сетка, дескать, превратилась в сплошной порно-сеанс.

Даже тогда брюзжание мэтра отдавало нафталином: должен ли, мол, радикальный автор, который никогда не стеснялся ни обнаженки, ни откровенного насилия, теперь сетовать на вульгаризацию? Доживи даже Феррери до «лучшего в истории кино» 1999-го, до «Бойцовских клубов» и «Матриц», его сигналы о смерти седьмого из искусств никуда бы не делись. Синема стало рабом консьюмеризма — и точка.

«Нитрат серебра» же, несмотря на изобличительный пафос, пестрит изобретательностью и не хуже «Воскрешения» отыгрывает роль синефильского порно. Стоп, опять порно? Как и любая, видимо, дистиллированная, метанаративная и пышущая витальностью валентинка в адрес медиума. Его все еще можно любить — хоть заклиная регенировать, хоть фиксируя некроз.

Blue как текст.

И речь не о фильме Дерека Джармена. Так уж вышло, что в 2025-м вышло сразу два аудиовизуальных произведения с этим прилагательным в названии, опирающихся, при этом, на логоцентризм.

С одной стороны — Blue Moon Линклейтера, камерный экскурс в день несносно талантливого Лоренца Харта. Итан Хоук, чуть ли не левитируя на подкошенных ногах между барной стойкой и гардеробной, выпячивает неврозы драматурга-алкоголика. Забалтывая эго, герой языком полирует неудачи, а окружающие становятся заложниками этого словоблудия. Эмпатичный, горький и драматургически строгий фильм не выпускает зрителя из пространства бара на Бродвее, где вчерашний партнер Харта, композитор-песенник Ричард Роджерс, празднует премьеру мюзикла «Оклахома!». Фильм выдающийся.

С другой стороны — видеоигра Blue Prince для PlayStation 5, Xbox Series X/S и Windows. Это адвенчура-головоломка с элементами rogue-like. Сюжет рассказывает о Саймоне П. Джонсе, унаследовавшем от дяди гигантский особняк, который игрок и подряжается исследовать. Чтобы сохранить за собой наследство протагонист обязан найти путь к секретной 46-й комнате. Если за внутриигровые сутки геймер не успевает разгадать все головоломки, игровой процесс обнуляется, а загадочное здание полностью меняет планировку и архитектуру. Ориентация на англоговорящую аудиторию здесь не просто заявлена в сеттинге, но и является опорной точкой геймплея: большинство ребусов строятся на играх слов и идиомах, так что C2 становится не потолком, а точкой отсчета. Во времена реактуализации текстовых квестов, JRPG и прочих текстоцентричных игр, Blue Prince становится аналогом soulslike для инди-сегмента.

Совпадения между произведениями и прилагательными кажутся случайными, но простая психологическая мура о «цвете, гармонизирующем организм» оказывается действенной. На визуальном уровне оттенки голубого в обоих случаях окружают текст — хоть аудиальный, хоть рукописный — бережливой аурой концентрированной меланхолии. Здесь имеют место не черная тоска, не багровый надрыв, но тихая скорбь по дверям, захлопнутым за твоей спиной. Где-то на ментальном уровне, как у Линклейтера, чей герой посмеиваясь оплакивает прайм; где-то — вполне буквально, как у геймера в Blue Prince, отдающего себе отчёт, что только что пройденная комната более не явится ему в первозданном виде.

Дерек Джармен, кстати, тоже скорбел.

Дряблая кожа на руках. Пигментные пятна. Язык, не поспевающий за мыслью. Фантазия, отстающая от заводских настроек воображения. Сегментированная гениальность.

Жан-Люк Годар на пороге своего ухода перебирает карточки с проектом будущего фильма. Водит пальцами по коллажам и аппликациям на картоне, объясняет собеседнику монтажные склейки и аудиовизуальные контрапункты. В мотивировки не вдается: съемочная группа L’histoire du “Scenario” вынуждена соглашаться с титаном, решающим — здесь цитата из Расина, здесь Прокофьев, здесь вырезка из выпуска новостей.

Фильм сразу и обнажает перипетии метода, и иллюстрирует движение мысли мэтра, и, что важнее, показывает, как возраст оставляет свои отпечатки на творческом процессе. В размышлениях Годара появляются фризы, которое легко перепутать с цезурами, и на этом фоне решение об эвтаназии поистине горчит. Автор догадывается о своем несовершенстве — автор подгадывает свой последний час.

Последние кадры человека, некогда навсегда изменившего грамматику кино, оказываются сняты за день до его добровольного ухода из жизни. И они, знаете, трогательны до одури: под бурчание МРТ-аппарата отчаянная монтажная фраза утыкается в фотографии — скуластой собаки, усталого морпеха, равнодушного детства на фоне зеленых массивов. Красивый жест: отказаться от умствований в пользу чистой метафизики.

Вечную жизнь можно увидеть только из собственной конечности.
РИП ЖЛГ.

🐸 Публикуем фото со cъёмок фильма «Зверюшки» Павла Королько.

В эту среду 11 февраля в 19:30 его фильм можно увидеть в МАММ в рамках показа «Хрупкое настоящее». Билеты на сайте.

🦊🐯🦁🐮🐭🐹