Купил сегодня биткоин. Упадёт — докуплю.

Непостоянство.

Открываю ленту — через минуту уже мысленно сочиняю кому-то ответ, доказываю, кто прав. Варюсь в этой каше из чужих слов, как будто там лежит что-то, что поможет. Не лежит. Слова — уже остывшее, чужими ртами жёванное. А ладонь на колене прямо сейчас тёплая или прохладная? Не знаю. Про колено не знаю. Про то, кто в интернете неправ, — мнение готово.

Один знакомый коллекционировал мнения. Как марки или вино. Утром десять статей, к обеду готова позиция по торговой войне, к ужину — по сознанию осьминогов. И лицо такое, будто сам там был. Спрашиваю: откуда ты-то знаешь? Подумал. Ну, я читал. Все читали. Все читали одно и то же и теперь все знают.

Вот это «все знают». Это не вода из родника. Это вода, из которой уже попили все остальные. Дошла до тебя тёплая, со вкусом чужой слюны. А ты хлещешь и удивляешься изжоге.

Теперь, когда тянет налить себе очередную готовую мысль, спрашиваю: а это кто вообще говорит? Тот, кто читал? Или там, до всего, ещё кто-то стоит — у самого камня, где слов нет. Не знаю. Чаще руки не доходят проверить. Иногда доходят. И стакан можно отставить.

Закладываю в план: я мудак, всё посчитал неверно. И план перестаёт трещать на ветру.

Спрашивают: а что там, после смерти? Откуда мне знать. Меня цепляет что до. Сколько народу живёт так, будто «после» не будет вообще. Будто запас бесконечный.

Вот доделаю проект. Вот разберусь с долгами. Вот дети подрастут. Вот выйду на пенсию. И там, за всеми этими «вот», какая-то настоящая жизнь, к которой ты пока только готовишься. Красишь декорации. А спектакль всё не начинается.

Тот, кто откладывает, не глупый и не ленивый. Он просто уверен, что времени навалом. Что главное впереди. Спроси прямо «а вдруг впереди ничего» — отмахнётся. Не подумал — отмахнулся.

Что такое смерть, не знаю. А как выглядит человек, который умер задолго до того, как перестал дышать — знаю. Он очень занят. Готовится.

Простой вопрос, не отмахивайся. Каково людям с тобой? Целый день. Без выходных.

Ты критикуешь. Этот мудак не так, та дура не эдак, всё кривое. Фон, ты уже и не слышишь себя. Представь чувака, который весь день льёт ровно это тебе в ухо. Ты бы его послал на втором часу. А от себя куда денешься.

Сидишь в телефоне, рядом живой человек хотел что-то сказать — а ты не заметил. Уткнулся. Потом виновато, ага. Знакомо? Это ты на секунду увидел, каково с тобой.

Перестань думать, что по ту сторону — стена, в которую можно орать бесплатно. Там человек. С таким же нутром, как у тебя. Проснись.

«Пусть будет счастлив, здоров, в безопасности, в мире» — заучил и бубнишь, да? Теперь скажи это про конкретного мудака, который вчера тебя взбесил. И поймай, что делает тело. Живот свело? Плечи к ушам? Вот тут метта. Отпустило — есть. Не отпустило — шевелишь губами. Разожми.

Кто-то один реально обжёгся, прошёл, знает на своей шкуре. Дальше пошло по рукам: он рассказал, тот пересказал, третий краем уха, и в конце сидит мужик, пишет книгу про то, чего в глаза не видел. Книга солидная. Уверенности — выше крыши. А внутри пусто. Перепродали тебе чужой долг под видом золота.

Это про тебя.

Возьми любое своё убеждение — про практику, про себя, про мир. Спроси без понта: я сам прожил? Или подобрал по дороге и таскаю как своё? Половину того, что ты считаешь знанием, ты в глаза не видел. Услышал, понравилось, присвоил. И долбишь этим в спорах с уверенностью человека, который там был. А ты не был.

Не молчи. Отмеряй. Сам знаю — говорю твёрдо. Слышал краем — так и скажи: слышал, не проверял. И верить решай по той же мерке — сколько в этом его собственной шкуры. Самые громкие дальше всех от костра.

— Я прочитал об этом в десяти книгах.
— Десять раз услышал, как кто-то услышал.

Смерти боятся как экзамена, к которому нельзя подготовиться. А подготовиться можно. Пхова — выброс сознания. Тренируемая штука, дружище, не лотерея.

Учишься выходить из тела заранее. Пока дышишь, пока можно вернуться и налить себе чаю. Садишься и репетируешь то самое движение — отпустить мясо, имя, историю — и выскочить. Понарошку умереть. Сегодня. Завтра. Ещё раз.

В настоящий час тебя накроет ужасом, какого ты не знал. Всё, за что держался, поползёт из рук, инстинкт заорёт «хватайся!». Кто тренировался — узнает движение, сделает на автомате. Кто решил разобраться на месте — будет драться с тем, что и так уже забирают. И проигрывать.

Красиво не обещаю. Но репетируй. Пока дышишь. Чтобы по-настоящему — не впервые.

Пожелал всем счастья. Трое спросили, что продаю.

Пацаны рассказывают мне про пробуждение, про растворение себя, про великую тишину за всем этим. Окей.

Срезаешь жир со стейка — обычно в помойку. Не выбрасывай. На горячую сковородку, посоли, дожарь до коричневой хрусткой корки, подай над рисом. Кусаешь — и в голове одно: это должно быть незаконно. Соль, жир, хруст, ты.

Думают, проснёшься — и эта мелкая телесная радость отвалится как детская игрушка. Хуйня. Не перерастаешь. Просто оказываешься В ней целиком, без половины головы где-то в завтрашнем дне.

Заметь за собой подляну. С себя спрос один, с близкого — другой. Себе: ну устал, ну сорвался, я ж человек. Ему: соберись, не ной, держи марку. Двойная бухгалтерия, и ты в ней главный жулик.

Планку, которую ставишь своим, возьми сам. Молча. Без свидетелей. Не разок на публику — изо дня в день, как требуешь от него. Через неделю поймёшь, какая это сволочная высота. Повесил её так, чтоб самому не дотягиваться — и тыкать в того, кто рядом.

Кто громче орёт «соберись», тот сам разваленный лежит. Голос — заёмная строгость. Берёшь то, чего в тебе нет, и выдаёшь под проценты.

Хочешь, чтоб близкий тянулся — тянись первый. На глазах. Молча. А не с балкона, где ты сроду не стоял.

Народ открыл новый повод для праведного гнева: машина врёт. Придумала книгу, которой нет, учёного, которого не было, цитату из воздуха. И все хором — позор, ненадёжность, как этим пользоваться.

А мне эти выдумки в радость. Спрашиваю — а в ответ деталь, которой нет, но до того ладная, что хочется, чтоб была правдой. Помощник где-то на грани сна, лепит мир красивее, чем он есть, и сам верит на полсекунды. Я вижу шов. Просто не злюсь на него.

Кого мы выбрали в эталон надёжности — себя. Тех, кто врёт с утра до ночи: себе про вчера, другим про намерения, всем про то, какие мы. И ни одной очаровательной выдумки за жизнь.

Уток больше нет. Последнюю забрал енот — четыре дня назад. Я нашёл перья у забора, посидел на корточках, убрал. Всё.

Енот жрать хочет. У него своя программа, и в ней мои утки — белок с жиром. Я даже не особо злюсь. На кого — на енота в лесу?

Зато дикие птицы. Их тут столько, что раньше я просто не замечал — были утки, и всё вращалось вокруг уток. Корм, вода, вечерний подсчёт голов. А сегодня каролинский крапивник сел на перила крыльца, задрал хвост и минут пять орал мне в лицо что-то своё, невыносимо довольный собой. Мелкий, рыжий, громкий не по размеру.

Он не в курсе, что тут были утки. Он просто тут.

Моешь посуду. Вода тёплая, тарелка скользкая, капля ползёт к локтю. Тысячный раз. Рука знает движение наизусть, голова в завтрашних делах. Тебя тут нет — ты в плёнке поверх посуды, где всё понятно и проверять нечего.

Спроси. Не как заклинание, которое бубнят чтоб отвязаться, — а будто от ответа что-то зависит: это сон?

Во сне ты тоже моешь посуду и ни на секунду не сомневаешься. Пока не проснёшься и не удивишься, как купился. Сейчас ровно то же самое, изнутри неотличимо. Проверить может только один — ты, тут, у раковины, с каплей на коже. Не подумать про сон. Не кивнуть, что «всё иллюзорно». Ткнуть пальцем в этот момент и смотреть — держит или плывёт.

Это не философия. Сделай — и тарелка станет либо тверже, либо легче. Сделай.

Какой самый тяжёлый груз? Автопортрет. «Я — хороший». Нарисовал себе лицо, повесил на стену, и каждый день сверяешься: соответствую? Не соответствуешь. Никогда не соответствовал. Но тащишь раму, потому что без неё — а кто ты тогда?

Просто чувак. Сказал вслух — и внутри что-то хрустнуло и отвалилось. Как гипс, который давно пора было снять, а ты ходил с ним полгода, потому что боялся что под гипсом — хуйня. Ну и что. Под гипсом всегда хуйня.

Сбрось портрет. Побудь никем.

Мужик мне говорит: медитирую пятый год, и ничего нового не открывается. Одно и то же, одно и то же. Спрашиваю: а тебе чего надо-то — нового? Он завис.

Самое жёсткое в практике — это когда ты узнаёшь старое. Сидишь, дышишь, и вдруг — ёб твою мать, это ж оно. То самое, что было в детстве, когда ты лежал на траве и смотрел в небо, и ни хрена не думал. Ты никуда не лез. Было хорошо.

Горлица прилетает каждый вечер на мой подоконник. Одна и та же. Маленькая, серая. Я её знаю. Была моей до того, как я узнал слово «горлица». Так и с этой штукой внутри.

Назвал кого-то врагом? Поздравляю. Теперь у тебя враг.

Утки ушли. Может, весной заведу кур.

Пусть окажешься беспомощен перед тем, кого любишь. Пусть не спрячешь лицо. Пусть разобьётся что-нибудь ценное, и хватит смелости заплакать.