Гермес Аверин был пьян.

На самом деле, с тех пор, как ему исполнилось... Шестнадцать лет, это стало него… относительно «нормальным» состоянием. Многие молодые колдуны выпивали. Даже если Дивы наставники старательно пытались отучить их от столь пагубных привычек, как употребление алкоголя. Даже если они получали за это жестокие, на их же взгляды, дисциплинарные взыскания. Взбучки от преподавателей. Презрение от обслуживающего персонала. Никто не боялся потерять лицо в глазах окружающих. Выпивали почти все.

Кто-то больше. Кто-то меньше. Кто-то – раз в неделю. Кто-то – по праздникам. И в отказ, обычно, шли исключительно те, кому не позволяли выпивать соблюдение религиозных канонов, пост или моральные принципы. И пили не только молодые колдуны. Иногда в шумных нетрезвых компаниях у московских вокзалов можно было встретить и уподобляющихся своим друзьям чародеек и чародеев. И даже если все говорили или писали, что им очень стыдно за свои «проступки» и «поведение» перед преподавателями – стыдно, на самом деле не было никому.

Они были молоды. И молодость цвела в них и полыхала ярким пламенем.

И оставляла следы на печени, почках, а иногда и на легких, если колдун или чародей баловался не только алкоголем, но и табаком. А какие травы заваривали себе чародейки на досуге… иногда персоналу Академии оставалось только предполагать, да надеяться, что производимая в стенах учебного заведения «продукция» не сбывается куда-то за его пределы.

И было хорошо, если все вышеперечисленного не было паленым или сделанным на скорую руки. Лазарет академии и так работал на пределах возраста, а когда к ним в начале мая начинали массово попадать студенты с разными видами отравлений… всем оставалось только надеяться, что этот период «весенне-летних гуляний» закончится в наступившем году раньше, чем в минувшем.

Однако чудо случалось крайне редко.

Почти никогда.

И с каждым годом, пьющих студентов меньше не становилось.

И Гермес Аверин тоже пил.

Он был молод, красив и амбициозен. У него хорошо, возможно слишком хорошо, работали мозги. И при этом у него не было семьи. По крайней мере, так казалось самому Гермесу.

Бабушка – контролировала. Брат – работал. Фамильяр – презирал и игнорировал. Родители – погибли на войне. А потому, он мог только учиться и трудиться. Трудиться и учиться. И стараться, стараться, стараться.

И он любил это. Любил работать, самосовершенствоваться. Любил получать новые знания. Практиковаться. Любил доводить себя до предела возможностей. Пробовать двигать границы. Доказывать окружающим, на что он способен. И не только окружающим. Себе. В первую очередь себе.

Но иногда… только иногда. Ему было просто жизненно необходимо расслабиться.

Вот и сейчас, он тихо и неспешно возвращался в свою комнату в общежитии после ночной… прогулки.

Было темно и тепло. Весна уже несколько недель вступила в свои законные права. По небу летали, громко гудя, большебрюхие майские жуки. Небо покрывала серебристая россыпь ярких звезд, похожих на веснушки, на милом девичьем лице. По ручейкам медленно бежала вода. Легкий ветер щекотал уже позеленевшие деревья, вызывая тихий шорох листвы.

Было хорошо.

На самом деле, в самом начале, Гермес не планировал пить.

Ему не спалось. У него выдалась тяжёлая неделя, полная предэкзаменационных тестов и опросов. Тренировки с каждым днем становились все тяжелее и суровее. Плеть все никак не хотела слушаться, поддаваться, действовать в соответствии с волей хозяина. Она искрилась и ядовитой змей прилетала по Гермесовым же ногам. Разрывала тонкие носки. Оставляла кровавые порезы на руках и ногах.

Аверин просто был… истощён.

Он хотел чуть-чуть погулять после отбоя. Подышать свежим воздухом.

А потом поддался тишине. Шороху ветра. Усталости. Легкой меланхолии.

И дополз до фонтана, чтобы откупорить бутылку припрятанного там с прошедшего визита в Москву, вина. Вытащил его из футляра, опутанного огромным количеством всевозможных укрывающих от тонкого нюха дивов заклятий. Нашёл дерево погуще, да потолще где-то в глубине парка. Прислонился к нему спиной и начал пить.

Медленно.

Наслаждаясь каждым глотком, да мягким ощущением пряности и тепла, растекающимся по телу от желудка к сердцу и…

За этим занятием его и застала Инесса.

– Пьете, Гера? – раздался её голос откуда-то из-за спины.

Гермес внутренне содрогнулся и мысленно отвесил себе подзатыльник. Сколько это надо было выпить, чтобы не почувствовать приближение дива. Не уловить шороха крыльев. Тихого цоканья клюва…

«Все, финита ля комедия. Теперь мне…» – закрутилось-завертелось у Аверина в голове.

– Не бойтесь, – там временем продолжила старая наставница, и на её старческом лице появилась мягкая и удивительно добрая улыбка, отчего-то не оказавшаяся хищной и жестокой, которой представлялась студентам улыбка Дианы, – Я никому ничего не расскажу. Но при одном условии: я больше никогда не застану Вас пьяным на территории кампуса до или после отбоя, – слово «застану» Инесса как-то странно выделила. – Колуну полезно иногда расслабиться, но он никогда не должен терять бдительность.

Взгляд Дивы из добродушного отчего-то превратился в колкий и острый.

Гермес на это смог лишь кивнуть.

– А теперь, – вновь «подобрев», добавила Инесса, – идите к себе в комнату и ложитесь спать. Вам вставать через три часа.

И дива исчезла также незаметно, как появилась.

– Спасибо, Наставница Инесса, – прошептал Аверин, сглотнув вязкий ком в горле.

И, спрятав вино в «укромном» месте, юноша отправился домой – в общежитие.

Владимир получает серебряную пуль в бок, ловя контрабандистов, но утверждает, что с ним все в порядке. Иннокентий категорически с ним не согласен.