- Да или Нет. Знаешь, в жизни бывают такие моменты, когда у тебя нет этих слов, между которыми ты можешь метаться. К счастью для тебя, Грейнджер, ты не в такой ситуации.

- Ты должна мне пообещать, - Драко продолжал удерживать ее запястье, практически испепеляя взглядом.

- Прости, Драко. Я не могу тебе этого пообещать.

- Я серьезно. Ты вообще спишь? – ее тон стал еще более грозный.

- Угомонись, Грейнджер, - он выплевывал слова в свойственной ему манере, с которой Гермиона была хорошо знакома с первого курса. - Ты не моя мать.

Она свой личный киллер, наводящий прицел прямо в лоб, но не осмеливаясь нажать на курок, держась из последних сил и чувствуя, как скользит палец.

- А как? Как, Грейнджер? Вообразила, что мы будем сидеть за одним столом и пить чай, вспоминая школьные годы? Будем ходить на прогулки и готовить ужин? Что я посчитаю тебя своим личным Рождественским чудом?

Да.

- Нет!

- А как?

- Просто надеялась, что вражда отошла на второй план. Что война осталась позади, и что…

 «Живи.       
Смейся.       
Люби».

— Я спас тебе жизнь, и я умею смешить тебя, и… думаю, я могу помочь и с третьим.              

Грудь вздымалась, Гермиона противилась желанию снова посмотреть на его руку. Она, конечно, знала, о чём он, и поэтому удерживала взгляд, размышляя, может ли любовь стать частью их совместной жизни.              

Однажды он сказал ей, что не просит о «долго и счастливо», но это не значит, что она не может попытаться дать ему это счастье.              

Гермиона подумала, что, возможно, Драко тоже вспоминает тот разговор, потому что он добавил:       

— Если ты мне позволишь.              

Она улыбнулась.              

И позволила ему.

Если хочу разговаривать с тобой, то буду. Захочу войти в комнату, где сидишь ты, — войду. Решу спрыгнуть с крыши — спрыгну!

— Продолжай гнуть свою линию, и пусть те, кому это не по нраву, катятся к чёрту, так?

— Когда дело касается тебя — да!

Малфой медленно кивает, выражение его лица становится хищным и свирепым, он подаётся вперёд, и Гермионе приходится отступить. Сделав три шага, она упирается в стену, а он протягивает руку, хватает её за предплечье и дёргает на себя так, что она в него врезается. Проходит одна, две секунды: его вторая ладонь сжимает ей ухо и тянет — Гермиона откидывает голову, чтобы вырваться. От неприятных ощущений и удивления она коротко вскрикивает, но Малфой уже целует её, и на то, чтобы издать хотя бы ещё один звук, не хватает дыхания.

— Теперь ты счастлива? — прервав поцелуй, выдыхает он и тут же целует её снова, на этот раз нежнее, но по-прежнему требовательно.

Гермиона мелко дышит через нос, сердце молотом бухает в груди, и она не уверена, что всё это происходит на самом деле. Малфой чуть отстраняется, обхватывает губами её нижнюю губу, и она выдыхает, вцепляется пальцами в его рубашку и целует его сама.

- Что ты уставился на меня, Малфой!? Думаешь, что можешь просто стоять здесь, наблюдать за мной и молча осуждать!?