Вселенная Жернова бесконечна, но замкнута. Она вращается, но остается на месте. Мелет свою мелкую муку из единообразных зерен в пыль механических действий, отношений и страстишек. Время также вращается по кругу, ничего в принципе не меняя. Свет вдоль вселенной идет бесконечно, но никогда не выйдет за ее пределы. Демиург-автор скрыт, и если он вообще существует, то лишь в роли беспристрастного наблюдателя.

Эта вселенная очень похожа на ту, в которой жили мы все, включая автора, и все-таки немного другая, отдельная, как бы слегка экспериментальная и несколько упрощенная (в сравнении с реальной реальностью; хотя какая она на самом деле?), но именно поэтому более понятная и в целом все же более безопасная. Как слепок с лица – хорошо нам знакомого – покойника, который был, конечно, очень нехорошим человеком, но его слепок слегка раскрасили (автор еще и художник!) и теперь он всегда будет нам улыбаться. Со стенки. А он и улыбается…

В этой ограниченной вселенной нет лишних деталей, и все они уже сосчитаны и плотно пригнаны друг к другу. Они созданы друг для друга. И ни для кого больше.
<...>
Как-то в «нулевые» годы направился я в ДК Крупской по книжкам пошарить… Глядь, на подходе, под раскидистой «неклюквой», стоит Б.И.Д. и предлагает прохожим незадорого свою книгу «На цыпочках». Я тут же соориентировался помочь ему в этом богоугодном деле. Рядом остановилась пара моднявых фраерков усредненного возраста. Оказалось – немцы, но вполне недурно ботающие на нашенском родном. Интересуются: кто-что-почем. Что им сказать, одновременно не слишком соврав? «Это наш русский Кафка», – говорю, не стесняясь. И тут фрицы меня удивили, даже, считай, ошарашили. «А ведь это очень плохая реклама!» – сказал мне, чуть щурясь, один из фрицев, с усиками а la Григорий Замза. Я не сразу нашелся, но, недолго подумав и вспомнив старый добрый лозунг, «мы рождены, чтоб Кафку сделать былью», выдал, почти не краснея: «Да-а, ваш Кафка, канешна… не спорю, тут без вопросов… Мрак, морок и заморочки Модерна. Но вот нааш… Это дело иное!»

Купились. Купили. Однако буржуинские пруссаки заявили мне тут же, что ежели книга им не понравится, то вернут ее и потребуют деньги обратно... И вот теперь не пойму, какая ж из этого следует мораль, кроме известной сентенции, «что русскому здорово, то немцу смерть»?.. Может, та, что портрет не всегда нравится портретируемым, и неча на писаку пенять, коли рылом не вышел?.. А может, это как раз мы отстали от новейшей крылатой ракеты Прогресса и все по-старому копошимся, тянемся на цыпочках, выставляясь мелкими бесами-таракашками из-за мрачной пазухи Достоевского?..

... Характер Ричарда III находил отклик в недоброжелательной части моего я, лишенной сострадания и альтруизма, в общем, некоторым образом чуждой большой семье человечества… и не просто некоторым образом: пожалуй, в полном смысле я к этой большой семье не принадлежу. Я часто безразличен к чужим несчастьям и, должен признаться, испытываю определенное эстетическое удовольствие, глядя – по телевизору – на масштабные катастрофы: тайфуны, пожары, землетрясения, извержения вулканов…

Допускаю, что, когда холодными зимними вечерами я один, прихрамывая, выписываю плавные зигзаги в своем длиннющем черном пальто от Ямамото (не решился ни сделать операцию от артроза, ни подшить подол) и в больших темных очках, проходящее мимо семейство может неправильно понять, впасть в заблуждение… Но стоит присесть, без очков и пальто, как во мне моментально прибавляется робости.

Потом я подумал, что Рауль мог видеть номер Libération недельной давности: для иллюстрации к моему интервью-репортажу о Джиме Джармуше меня сфотографировали с ним на пустом мосту Бир-Хакейм, мы там как два беглых преступника, ночь, лишь вдалеке, на западе, поблескивают редкие зарницы, железная арматура моста, внешне мы напоминаем двух персонажей из научной фантастики – у него всегда настороженная поза, серебристые волосы, лицо мутанта, а у меня широкие темные очки, на снимке вокруг лица образовался большой белый ореол и все выглядит так, будто за нами гонятся…

В «Шерлоке-младшем» Бастер Китон, киномеханик, засыпает в кабинке и видит сон: он спускается в зал и, как Алиса прошла сквозь зеркало, оказывается по ту сторону экрана, входит в фильм, черно-белый, немой мир призраков, где есть плохие парни, опасные красотки и где стреляют… Вот и я в кабине лифта крутил аппарат, проецировал. Но сам-то что? Вошел ли я в книгу или это ее персонаж мне явился? Полагаю, мы двигались навстречу друг другу, пока не оказались лицом к лицу – я и призрак. В который раз я наклеивал на так называемую реальность лоскуты воспоминаний из вымыслов. Мания, честное слово! Но сегодня все, особенно днем, казалось мне таким ирреальным, больным, безумным… настоящий спектакль, «законспирированные» призраки…

В Париже на первых порах, будучи то работягой, то шпаной с Пигаль, в барах, пользовавшихся дурной славой, он представлялся Морисом. Тогда, наверное, у него и появился пистолет. Мутный тип, меняет имена, кто такой непонятно, с пистолетом – и представляет Францию на фестивале в Каннах! <...> «Кино, – говорил он, – это братья Люмьер: делать ничего не надо, все само крутится, засняли, крутится дальше».

В один прекрасный день он включил на запись кассетник, да так и оставил крутиться, выпустил в себя пулю, кассетник крутился дальше, слышен его голос, выстрел. Запись сохранила последнее слово, видно, таким был его идеал – мир, где его нет, остался только взгляд, как улыбка Чеширского кота, здесь и не здесь.