Cтрах у Дышленко очень косвенно привязан к реальности – лишь как к материалу, с которым работает автор. Его страх априорен – то есть дорефлексивен, немотивирован и нелогичен. Повторяющийся из текста в текст, он формирует бесконечное пространство саспенса, который никогда не разрешается. Это неизбывная тревога, не получающая ни выхода, ни объяснения, потому что страх не связан с предощущением катастрофы, не замешан на опыте («Просто так боюсь. Меня они никогда не трогали, но вдруг…» – говорит герой «Демаркационной линии»). Страх сам по себе, у него собственные плотность, фактура. И свой интерес писатель находит в изучении самого тела страха, порой еще недопроявленного, а лишь формирующегося.

Интересна ему и природа триггера, его механизмов, которые можно использовать для бесконечной генерации саспенса. В каком-то смысле страх так же расщепляется на компоненты, обналичивается и предъявляется читателю, как общественные процессы в колесе дней Жернова: во множестве вариаций и заходов. Поэтому и ранний герой Дышленко, прячущийся от соседей коммунальной квартиры, рисующий на полу демаркационную линию, за которой он будет недосягаем для наблюдающего в замочную скважину, скользящий тенью вдоль забора, параноидально чувствующий косые взгляды – отнюдь не «маленький человек»: его социальный статус, как и комплекс социальных проблем, мало занимают автора. И даже как персонаж петербургского текста, который, безусловно, считывается у Дышленко, он важен прежде всего своей двойственностью, невозможностью самоидентификации и уловления собственных границ. Он все время в полупозиции (пригнулся, прислушался, перебежал) и полуоформлен (вполоборота, на кромке, слился со стеной), даже себе кажется потусторонним (не путать с посторонним!).

Вот эта полу(недо)проявленность и становится предметом работы Дышленко. Страх и катализирует ее, и не дает стать событием. Он формирует паттерн застывания, или в логике дышленковского текста – удержания момента. Так возникает особая завороженность страхом, как завороженность потенциальным узнаванием, освоением неизвестного, на границе с которым всегда находится текст, – это всегда еще страх перед непонятным, и он парадоксально притягателен. Именно на мерцании страха-опасности и страха-открытия будут строиться все основные тексты Дышленко, это станет их ключевой интригой.