Из писем Кондратия Рылеева своей жене Наталье Михайловне. Из Петропавловской крепости.
Декабря 25 дня, 1825. «Ради Бога, не унывай, мой добрый друг; без воли Всемогущего ничего не делается! я здоров; береги свое здоровье – оно нужно для нашей малютки. Молись Богу за императорский дом. Я мог заблуждаться, могу и вперед, но быть неблагодарным не могу. Милости, оказанные нам Государем и Императрицею глубоко врезались в сердце мое. Что бы со мной ни было, буду жить и умру для них... Положись на Всемогущего: Он благ, Государь милосерд».
21 Января, 1826. «Ты напрасно беcпокоишься, мой милый друг, о моем здоровьи. Я истинно здоров, и не стану обманывать тебя… Беспокоюсь только о тебе; боюсь, чтобы ты в своем горе не впала в какую-нибудь болезнь; ты и без того так часто страдала грудью. Ради Бога, береги себя, друг мой. Я это пишу к тебе во всяком письме и все боюсь, что ты просьбы моей не исполняешь. Пожалуйста, уведомь меня подробно о состоянии своего здоровья и кто тебя лечит. Также о Настиньке. Белья больше мне не нужно, а пришли мне пожалуйста все 11 томов Карамзина Истории; но не те, которые испорчены наводнением, а лучшие: они кажется стоят в большом шкапу; да прикажи также приискать в книжных лавках книгу «О подражании Христу», перевода М.М.Сперанскаго».
Без даты. «Прости меня великодушно, мой милый друг, я иногда Бог знает что пишу к тебе, чтобы только тебя успокоить: могу ли быть покоен, когда ты и несчастная наша малютка беспрестанно пред моими глазами. Мой милый друг, я жестоко виноват пред тобой и ею: прости меня, ради Спасителя, которому я каждый день вас поручаю; признаюсь тебе откровенно, только во время молитвы и бываю я покоен за вас. Бог правосуден и милосерд: он вас не оставит, наказывая меня… Тот образ, которым благословила нас матушка на смертном одре, пришли пожалуйста ко мне».
Апреля 20 д. 1826. «Христос Воскрес! Поздравляю тебя, мой милый друг, с наступившим праздником. Молю Создателя, да ниспошлет он тебе твердость и силы к перенесению тех бедствий, которыя я причинил моему семейству».
13 июля 1826. «Бог и Государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет его святая воля! Мой милый друг, предайся и ты воле Всемогущаго, и Он утешит тебя. За душу мою молись Богу. Он услышит твои молитвы. Не ропщи ни на него, ни на Государя: это будет и безразсудно, и грешно. Нам ли постигнуть неисповедимые суды Непостижимого? Я ни разу не возроптал во все время моего заключения, и за то Дух Святой давно утешал меня. Подивись, мой друг, и в сию самую минуту, когда я занят только тобою и нашею малюткою, я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе. О милый друг, как спасительно быть христианином. Благодарю моего Создателя, что он меня просветил и что я умираю во Христе. Это дивное спокойствие порукою, что Творец не оставит ни тебя, ни нашей малютки. Ради Бога, не предавайся отчаянию: ищи утешения в религии... С разсветом будет у меня священник, мой друг и благодетель, и опять причастит… Прощай! Велят одеваться. Да будет Его Святая воля. Твой истинный друг К. Рылеев. У меня осталось здесь 530 р. Может быть, отдадут тебе».
В тот же день Рылеев был казнен.

Вольнодумство Александра Сергеевича Пушкина было известно: он был дружен с декабристами, разделял многие их мнения и даже методы борьбы, но на Площади во время Восстания его не было. А был другой Пушкин – его младший брат Лев. На момент Восстания он – мелкий чиновник Департамента духовных дел Министерства духовных дел и народного просвещения. Александр Сергеевич брата любил и в начале 1820-х доверил ему не только быть при себе литературным секретарем, но и помогать в издательском деле. Но Лев был особой молодой и легкомысленной, а к деньгам относился без должной аккуратности: из-за этого Пушкин-Поэт вверил свои дела более надежному Плетневу. О Льве почти все отзывались хорошо, подмечая, что ему не повезло оказаться в тени великого брата. Но Лев, кажется, от этого не страдал. Как писал Сергей Аксаков: «Лев жил исключительно отраженным светом славы старшего брата, совершенно не заботясь о собственном положении в обществе». Вяземский считал Льва человеком широкой души, чудесным рассказчиком анекдотов, обладавшим феноменальной памятью: он мог читать стихи брата часами и не только их. Дельвиг утверждал, что Лев любил хорошо поесть и выпить вина, а описывал его очень смешно: «лицо его белое и волосы белокурые, завитые от природы; его наружность представляла негра, окрашенного белою краскою». Пущин отмечал, что у Льва покладистый и мягкий характер. Но брат Пушкина и до Восстания побывал в статусе смутьяна. В 1821-м он был исключен из Благородного пансиона при Главном педагогическом институте. Причина – участие в протесте против увольнения преподавателя словесности Вильгельма Кюхельбекера. В день Восстания Лев по собственной инициативе пришел на Площадь и первым делом подошел к тому, кого пятью годами ранее защищал. Кюхельбекер был рад и вручил Льву палаш, который отобрали у какого-то жандарма. Потом он подвел его к Одоевскому – одному из вынужденных командиров Восстания в виду отсутствия Трубецкого – и представил Льва как «молодого солдата» для пополнения каре, сказав по-французски: «Prenons се jeune soldat» (Примем этого юного солдата). Следствие после допросов арестованных сразу обратило внимание на брата Поэта. Генерал Левашов в протоколах допроса Кюхельбекера, упомянувшего Льва – «он пришел на площадь из одного ребяческого любопытства», жирно подчеркнул это имя. В иных случаях это означало одно – скорый арест. Но Льва не тронули. По личному указанию Николая I, который хотел таким образом воздействовать на Александра Пушкина, желая превратить его в союзника нового царствования. Известно, что время встречи Царя и Поэта 8 сентября 1826-го первый вопрос Николай I задал о том, принял бы Пушкин участие в Восстании, на что Поэт ответил, что, если бы был в столице, то точно стоял бы с друзьями-декабристами. После четного ответа царь намекнул, что именно он стоит за спасением Льва Пушкина, ожидая лояльности гения в будущем. Так не совсем декабрист, но точно участник Восстания был спасен. После Восстания Лев Пушкин служил и по военному ведомству, и по гражданскому: был даже чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел. Там он толком ничего не делал, кроме долгов из-за любви к азартным играм. Однажды Левушка проиграл в карты 30 тысяч рублей. Современник шутил: не беда, что Поэту придется кормить младшего брата, а, вот, поить того «будет накладно». Хотел поехать во Францию и убить на дуэли Дантеса. Дружил с Лермонтовым и взял перчатку того после трагической дуэли. Жил в Одессе. Там и умер в 1852-м от водянки после борьбы с опухолью. Похоронен на Старом христианском кладбище Одессы. Его уничтожили. Вместе с могилой брата Пушкина, который в отличие от Поэта вышел на Площадь.

Известна фраза, что декабристы разбудили Герцена. А что сам Герцен писал о декабристах? На самом деле.
Из статьи «Концы и начала»: «Казалось бы, что могло зародиться, вырасти, окрепнуть путного на этих грядах между Аракчеевыми и Маниловыми? Что воспитаться этими матерями, брившими лбы, резавшими косы, колотившими прислугу, этими отцами, подобострастными перед всеми высшими, дикими тиранами со всем низшим? А именно между ними развились люди 14 декабря, фаланга героев, вскормленная, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя... Оно им пошло впрок! Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтоб разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия. Но кто же их-то душу выжег огнем очищения, что за непочатая сила отреклась в них-то самих от своей грязи, от наносного гноя и сделала их мучениками будущего?.. Она была в них».
Из автобиографической хроники «Былое и думы»: «Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребяческий сон моей души. Все ожидали облегчения в судьбе осужденных, – коронация была на дворе. Даже мой отец, несмотря на свою осторожность и на свой скептицизм, говорил, что смертный приговор не будет приведен в действие, что все это делается для того, чтоб поразить умы. Но он, как и все другие, плохо знал юного монарха. Николай уехал из Петербурга и, не въезжая в Москву, остановился в Петровском дворце… Жители Москвы едва верили своим глазам, читая в «Московских ведомостях» страшную новость 14 июля.
Народ русский отвык от смертных казней; после Мировича, казненного вместо Екатерины II, после Пугачева и его товарищей не было казней; люди умирали под кнутом, солдат гоняли (вопреки закону) до смерти сквозь строй, но смертная казнь de jure не существовала. Рассказывают, что при Павле на Дону было какое-то частное возмущение казаков, в котором замешались два офицера. Павел велел их судить военным судом и дал полную власть гетману или генералу. Суд приговорил их к смерти, но никто не осмелился утвердить приговор; гетман представил дело государю. «Все они бабы», – сказал Павел, – они хотят свалить казнь на меня, очень благодарен», – и заменил ее каторжной работой. Николай ввел смертную казнь в наше уголовное законодательство сначала беззаконно, а потом привенчал ее к своему своду. Через день после получения страшной вести был молебен в Кремле. Отпраздновавши казнь, Николай сделал свой торжественный въезд в Москву. Я тут видел его в первый раз; он ехал верхом возле кареты, в которой сидели вдовствующая императрица и молодая. Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая на счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза. Я не верю, чтоб он когда-нибудь страстно любил какую-нибудь женщину, как Павел Лопухину, как Александр всех женщин, кроме своей жены; он «пребывал к ним благосклонен», не больше».

Кто судил декабристов? А, вот, кто. Дмитрий Николаевич Блудов. Вечером 14 декабря 1825-го Заговорщики на Сенатской площади были разгромлены, и необходимо было предъявить публике официальную версию «возмутительного происшествия». Новый царь предложил сделать автором сей версии историка Карамзина. Тот весь день 14 декабря был вместе с императорской семьей. Но, оказалось, что он пребывал в таком волнении, что был «не в состоянии владеть пером». Молча, Карамзин указал на Блудова. Для того это был звездный час. Все официальные статьи в прессе о Восстании были написаны именно Блудовым, который благодаря этому сделал сногсшибательную карьеру. Кто же сей удачливый муж? Из захиревшего дворянского рода. Появился на свет в 1785-м во Владимирской губернии. Видимо по молодости был весьма симпатичен, а еще и умен. Поэтому всегда был под чьим-то покровительством. Старт его карьере дала супруга любимца Екатерины Второй генерал-фельдмаршала Каменского – Анна Павловна из Щербатовых. Благодаря ей он переехал в Петербург и стал чиновником Иностранной коллегии. Литературно одарен, а еще и двоюродный племянник самого Державина. Затем его покровителем стал Александр Салтыков – товарищ, то есть заместитель, министра иностранных дел, о котором отзывались так: был «человеком умным и приятным, которых не много в Петербурге». Исполнял важные государственные поручения: был командирован в Голландию, чтобы поднести тамошнему королю орден Святого Андрея Первозванного – высший в России. Член литературного «Арзамаса», где получил прозвище «Кассандра». После вступления на престол Николай Первый назначал его делопроизводителем Верховного суда над декабристами. Именно он составил обвинительный доклад – царю понравилось. Карьера была сделана. О нем писали так: «Типичный бюрократ николаевского царствования, образованный и способный, но лишённый всякой оригинальности, отлично умевший приспосабливаться к обстоятельствам, по существу – консерватор, но готовый в мелочах идти на уступки «новым веяниям», Блудов успешно делал свою карьеру при самых разнообразных обстоятельствах». Вот, его послужной список: министр внутренних дел, министр юстиции, генерал-прокурор Сената, председатель Госсовета и Комитета министров, статс-секретарь Его Императорского Величества – уже Александра Второго. Похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской ларвы. Его записки – он дотошно вел их всю свою жизнь – так и не были опубликованы, за исключением отрывков сразу после смерти. Вот, что написал Блудов о Восстании сразу же после оного – для прессы и внешнего мира. Отрывок. «Праведный суд вскоре совершится над преступными участниками бывших беспорядков. Помощию Неба, твердостию правительства они прекращены совершенно: ничто не нарушает спокойствия столицы, и войска, кои из предосторожности провели минувшую ночь на бивуаках близ дворца, возвратились в казармы. Ныне поутру государь император объезжал все находившиеся при нем полки и, узнав, что рядовые Гвардейского экипажа изъявляют живейшее раскаяние, утверждают, что они были вовлечены в мятеж обманом, и уже в присутствии великого князя Михаила Павловича дали присягу в верности, дозволил сему батальону предстать перед него, даровал им великодушное прощение и возвратил знамя, коего по воле его императорского величества они были лишены вчера. Они со слезами славят милосердие монарха». Разве не красиво. Даже если и неправда.

Николай Яковлевич Булгари. На момент Восстания – ровно двадцать лет. Из дворян Петербургской губернии. Граф. Поручик лейб-гвардии Кирасирского полка. Член тайного Южного общества. «Подвел под монастырь» родственников. Двоюродный дядя – Андрей Булгари – арестован, так как знал о тайных обществах, но не донес. Посажен в Петропавловскую крепость, а 12 июля 1826-го Высочайше повелено выслать за границу. На следующий день отправлен в Кронштадт, а оттуда в Руан на французском судне. Родной дядя – Спиридон Булгари – арестован, посажен в Петропавловскую крепость с запиской царя: «присылаемого Спир. Булгари посадить, где лучше, ибо по всему кажется не виноват, но смотреть строго». После допроса закован с предписанием «содержать строго». 15 июня 1826-го за то, что солгал Государю, продержать два месяца в крепости и выслать за границу с «запрещением возвращаться в Россию». Тем же судном отправлен в Руан. Просил вернуться по семейным делам. Не раз отказано. Вот, что примечательно: занялся ювелирным делом и основал семейную фирму Bulgari – ту самую, что задает и сегодня тон на рынке ювелирной роскоши. Отец – Яков Булгари – арестован из-за знакомства с декабристом Вадковским. Отпущен из Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя 16 января 1826-го с подпиской о невыезде. На удивление прощен: получил оправдательный аттестат и погонные деньги, но на карьере поставлен жирный крест. Но вернемся к декабристу Николаю Булгари. Происхождения легендарного. Свой род Булгари или Булгарисы ведут от болгарского князя Стефана, который поселился на Корфу в первой половине XV века. Представители рода в признаны Венецией в дворянском достоинстве, а затем получили графский титул. Собственностью семьи Булгари до 1925-го были мощи святителя Спиридона Тримифунтского – их в качестве приданого получил сын основателя рода. Так что на момент Восстания Булгари владели этими мощами – одним из самых почитаемых среди православных верующих. Николай воспитан в частных пансионах. Готовился к военной службе, о чем на Допросах сообщал: «Так как по врожденной во мне с малых лет склонности к военной службе, так впоследствии и по необходимости вступая в оную, старался я всего более усовершенствовать себя в науках, до оной касающихся, и потому занимался я более, как например, полевой и долговременной фортификацией, артиллерией, ситуацией и проч.» На хорошем счету в Лейб-гвардии Кирасирском полку. В Южное общество принят тем же Вадковским. Приказ об аресте от 19 декабря 1825-го. Находился в Одессе в доме отца, поэтому перед арестом Николай I повелел снестись по этому поводу одесским губернатором. Тамошний градоначальник Нейдгарт 27 декабря 1825-го разыскал Булгари, но взять под арест не мог из-за болезни его. После консультаций с врачами, которые считали его болезнь очень серьезной и убеждали, что дорога до Петербурга будет больному не под силу, генерал-майор Нейдгарт, «не смея отлагать исполнение предписанного», отправил Булгари «под строгим присмотром с наставлением сопровождающим чиновникам и жандармам везть больного по мере возможности». 9 января 1826-го доставлен в Петербург и препровожден на главную гауптвахту. Допрошен генерал-адъютантом Левашовым. Признался в принадлежности к Южному обществу, раскрыл цель общества («ввести в государстве конституцию») и средства достижения («распространить отрасли свои»). Осужден по VII разряду. Приговорен к двум годам каторги. Сокращено до года. Лишен чинов и дворянства. Отправлен в Динабургскую крепость. После окончания срока – рядовой 45-го егерского полка в Финляндии. Переведен по ходатайству матери в действующую армию. Дослужился до поручика. Второй раз за карьеру. Уволен в 1835-м. Служил переводчиком на таможне в Керчи, а потом чиновникjv по особым поручениям при керченском градоначальнике. Переехал в Ревель, где и умер в 1841-м – тридцати шести лет от роду.

Петр Яковлевич Чаадаев. Философ. Офицер. Бывший адъютант генерала Васильчикова. Герой Войны 1812-го года. Многократно награжден: святая Анна 4-й степени, прусский орден Pour le Merite, Кульмский крест. Учился в Московском университете. Ближайший друг декабриста Якушкина. Вот, как о нем отзывались современники: «Храбрый обстрелянный офицер, испытанный в трех исполинских походах, безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубокими, безусловными уважением и привязанностью товарищей и начальства». Член тайного Союза благоденствия. С 1823-го в заграничном путешествии – посетил Англию, Францию, Италию, Швейцарию, Германию. В 1826-м после возвращения в Россию был арестован по подозрению в причастности к движению декабристов. «Чаадаев в письмах к близким говорил, что уезжает навсегда, и близкий друг Якушкин был до такой степени уверен в этом, что на допросе после разгрома восставших спокойнейшим образом назвал Чаадаева в числе лиц, завербованных им в нелегальную организацию». 26 августа с Чаадаева по повелению Николая I был снят подробный допрос. С Чаадаева была взята подписка о неучастии его в любых тайных обществах, причем он категорически отрицал своё участие в Северном обществе. Через 40 дней отпущен. Но оставлен под негласным надзором. Был категорическим противником насильственных перемен в России. О политических результатах Войны 1812-го и Восстания декабристов написал прямо: «Великий монарх, приобщая нас к своему славному назначению, провел нас победителями от края до края Европы; вернувшись домой из этого триумфального шествия по самым просвещенным странам мира, мы принесли с собой одни только дурные идеи и гибельные заблуждения, последствием которых было неизмеримое бедствие, отбросившее нас назад на полвека». Бедствие – это само Восстание на Сенатской площади. Позднее – уже после Восстания и Приговора – Чаадаев написал своему другу с юности Якушкину: «Судьба страны в один прекрасный день была разыграна в кости несколькими молодыми людьми, между трубкой и стаканом вина». Уже в конце жизни Чаадаев писал: «Несчастье – поражение декабристов, тех самых героев-офицеров, триумфальным маршем прошедших по Европе... упрочение в России самодержавно-полицейского режима, растекание политической реакции по всей Европе под крылами российского самодержавия». По мнению Чаадаева, расправа над декабристами дала государству повод окончательно подавить общественную мысль и заморозить любые реформы, что и привело Россию к историческому тупику. Идеалом революции Чаадаев считал испанскую: «Вот революция, завершившаяся в 6 месяцев, и при этом ни одной капли пролитой крови, никакой резни, никакого разрушения, полное отсутствие насилий, одним словом, ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное дело». Умер уже при императоре-реформаторе Александре Втором (до коронации). Немного не дожил до реабилитации декабристов – в августе 1856-го. Чаадаев умер в апреле. Похоронен в Донском монастыре. На его могиле простая чугунная плита с надписью: «Кончил жизнь 1856 года 14 апреля». 

Фактическая казнь еще одного декабриста. Дмитрий Михеевич Грохольский. На момент Восстания – рядовой Черниговского пехотного полка. Хотя и из дворян Смоленской губернии. Как такое получилось? Родился в 1784-м в очень богатой дворянской семье. Прекрасные перспективы. По военной службе. Имел отличную карьеру в Полтавском пехотном полку. Участник Войны 1812 года и Заграничных походов. Отличился в боях за Шевардинский редут и Бородино, за что получил объявленное в приказе «монаршее благоволение». Вскоре ему вручили Святую Анну 4 степени. Но в 1821-м разжалован – за грубость и дерзость против своего батальонного командира. Был штабс-капитаном, а стал рядовым. Лишен дворянства и переведен в Черниговский пехотный полк. Самое декабристское место. Почти треть офицеров-черниговцев состояла или впоследствии вступила в тайное общество. Неслучайно. Как писано было, они – «горючий материал для всякого рода мятежей, ибо «лишены всякой надежды на улучшение своей судьбы в будущем». Участник восстания Черниговского полка. Вот, что стало известно на Следствии: «Предполагали мы, - показывал на допросе Бестужев-Рюмин, - употребить разжалованных офицеров, находящихся в дивизии, как то в Черниговском полку Башмакова, Лярского, Рагузина, Грохольского». Посещая квартиру Муравьева, Грохольский, по его собственным словам, был «неоднократно подговариваем Бестужевым, Башмаковым, также адъютантом Шахиревым, поручиками: Щепиллою, Сухиновым, Кузьминым и Петиным присоединиться к их обществу и следовать их намерениям». Известие о бунте в полку застало Грохольского в Василькове. Узнав о происшествии в Трилесах, он самовольно вернул себе офицерский сюртук – и это было первым его «революционным действием». Приговорен к 4000 шпицрутенам (проходил 4 раза через 1000 человек). А потом – перевести на Кавказ. Официально это оформлено так: «5 августа 1826 года приговор по делу о мятежных солдатах был конфирмирован командующим армией. Приговор гласил: «Рядовых... Дмитрия Грохольского и Игнатия Ракузу, разжалованных напредь сего за преступление из офицеров с лишением дворянского достоинства, кои еще прежде возмущения были известны о тайном обществе злоумышленников и о злодейской их цели, о коих не только не объявили начальству, но по возможности оказывали к тому содействие», прогнать шпицрутенами «чрез тысячу человек по четыре раза» и «отправить как порочных на службу в Кавказский отдельный корпус». Подаренные же «подпоручиком Бестужевым-Рюминым рядовому Грохольскому серебряные ложки, вилки, ножи и ситечко, хранящиеся ныне в киевской казенной палате, продав с публичного торга, вырученные за оные деньги обратить по принадлежности». Но не случилось. Умер, не выдержав жесточайшей экзекуции шпицрутенами. По сути – приговорен к смерти и убит.