Об аресте одного из лидеров Заговора Кондратия Рылеева. На момент Восстания он – отставной подпоручик, правитель дел канцелярии Российско-Американской компании. Не администратор, а акционер-совладелец. У Рылеева было 10 акций Российско-американской компании. У императора Александра I таких акций – 20 штук. Незадолго до Восстания Рылеев простудился и слег с ангиной. Поэтому руководить восстанием должен был князь Трубецкой. Рылеев на Сенатскую площадь все равно пришел, но, как штатский, не мог эффективно командовать войсками. Вскоре покинул Площадь, поняв, что Восстание обречено: Трубецкого нет, подкрепления нет, перспектив победы нет. В ночь с 14 на 15 декабря 1825-го на его квартиру на набережной Мойки в доме 72 была направлена целая команда, состоявшая из шести солдат Семеновского полка во главе с флигель-адьютантом полковником Николаем Дурново. Вот, как описал арест сам Дурново в дневнике: «Немного спустя после полуночи император приказал мне привести ему поэта Рылеева, живого или мертвого, и сказал, что я отвечаю головой за выполнение этого поручения. Я ответил его величеству, что через полчаса я ему представлю вышеупомянутое лицо. Взяв с собой шесть человек из Семеновского полка, я прямо направился на квартиру к Рылееву, в дом Американской компании. Вначале встретились некоторые затруднения при входе, но, когда я объявил, что действую по приказу императора, двери открылись, я приказал провести себя в комнаты поэта, который спал или делал вид, что спал. Во всяком случае это пробуждение было не из приятных. Он повиновался без возражений и, одевшись, последовал за мной во дворец». Он сразу же был доставлен к императору. «В это мгновение ко мне привели Рылеева. Это – поимка из наиболее важных», это уже слова Николая I в письме брату Константину Павловичу. Арест Рылеева оброс множеством подробностей, которые сохранились в мемуарах и документах Следствия. Вечером 14 декабря, предчувствуя арест, Рылеев передал часть рукописей Фаддею Булгарину. Но большая часть бумаг осталась в квартире. Во время обыска изъяли все документы, черновики стихов и письма. При обыске Рылеев был спокоен, лишь указывал офицерам на ящики стола, где лежали бумаги. Во время ареста дочь поэта Анастасия находилась в соседней комнате. По семейному преданию, она видела, как отца уводили солдаты. Сам Рылеев перед уходом успел перекрестить ребенка. Он не пытался бежать или скрываться: добровольно отдал шпагу и позволил себя связать только тогда, когда экипаж тронулся, хотя императорская записка прямо запрещала сковывать ему руки. Поведение жены – Натальи Михайловны – было преисполнено достоинства. Она даже не плакала, а с холодной рассудочностью после ареста мужа начала добиваться свидания с ним. Вот, текст первого прошения на имя Николая I: «Всемилостивейший государь! Я женщина, и не могу ни знать, ни судить, в чем именно и в какой степени виновен муж мой; знаю только то и убеждена в сердце, что восприемлющим образ Божий на земли, паче всего, свойственно милосердие. Государь! убитая горестию, с единственною малолетнею дочерью припадаю к августейшим стопам твоим; но, не дерзая просить о помиловании, молю об одном только: повелите начальству объявить мне, где он, и допускать меня к нему, если он здесь». Сначала в свидании отказано, но разрешено писать мужу о домашних делах. Затем Рылееву разрешено написать доверенность на управление делами жене. За месяц до казни Рылеев и его жена увиделись на разрешенном свидании. В последний раз. Замуж Наталья Рылеева больше так и не вышла.

Из писем Кондратия Рылеева своей жене Наталье Михайловне. Из Петропавловской крепости.
Декабря 25 дня, 1825. «Ради Бога, не унывай, мой добрый друг; без воли Всемогущего ничего не делается! я здоров; береги свое здоровье – оно нужно для нашей малютки. Молись Богу за императорский дом. Я мог заблуждаться, могу и вперед, но быть неблагодарным не могу. Милости, оказанные нам Государем и Императрицею глубоко врезались в сердце мое. Что бы со мной ни было, буду жить и умру для них... Положись на Всемогущего: Он благ, Государь милосерд».
21 Января, 1826. «Ты напрасно беcпокоишься, мой милый друг, о моем здоровьи. Я истинно здоров, и не стану обманывать тебя… Беспокоюсь только о тебе; боюсь, чтобы ты в своем горе не впала в какую-нибудь болезнь; ты и без того так часто страдала грудью. Ради Бога, береги себя, друг мой. Я это пишу к тебе во всяком письме и все боюсь, что ты просьбы моей не исполняешь. Пожалуйста, уведомь меня подробно о состоянии своего здоровья и кто тебя лечит. Также о Настиньке. Белья больше мне не нужно, а пришли мне пожалуйста все 11 томов Карамзина Истории; но не те, которые испорчены наводнением, а лучшие: они кажется стоят в большом шкапу; да прикажи также приискать в книжных лавках книгу «О подражании Христу», перевода М.М.Сперанскаго».
Без даты. «Прости меня великодушно, мой милый друг, я иногда Бог знает что пишу к тебе, чтобы только тебя успокоить: могу ли быть покоен, когда ты и несчастная наша малютка беспрестанно пред моими глазами. Мой милый друг, я жестоко виноват пред тобой и ею: прости меня, ради Спасителя, которому я каждый день вас поручаю; признаюсь тебе откровенно, только во время молитвы и бываю я покоен за вас. Бог правосуден и милосерд: он вас не оставит, наказывая меня… Тот образ, которым благословила нас матушка на смертном одре, пришли пожалуйста ко мне».
Апреля 20 д. 1826. «Христос Воскрес! Поздравляю тебя, мой милый друг, с наступившим праздником. Молю Создателя, да ниспошлет он тебе твердость и силы к перенесению тех бедствий, которыя я причинил моему семейству».
13 июля 1826. «Бог и Государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет его святая воля! Мой милый друг, предайся и ты воле Всемогущаго, и Он утешит тебя. За душу мою молись Богу. Он услышит твои молитвы. Не ропщи ни на него, ни на Государя: это будет и безразсудно, и грешно. Нам ли постигнуть неисповедимые суды Непостижимого? Я ни разу не возроптал во все время моего заключения, и за то Дух Святой давно утешал меня. Подивись, мой друг, и в сию самую минуту, когда я занят только тобою и нашею малюткою, я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе. О милый друг, как спасительно быть христианином. Благодарю моего Создателя, что он меня просветил и что я умираю во Христе. Это дивное спокойствие порукою, что Творец не оставит ни тебя, ни нашей малютки. Ради Бога, не предавайся отчаянию: ищи утешения в религии... С разсветом будет у меня священник, мой друг и благодетель, и опять причастит… Прощай! Велят одеваться. Да будет Его Святая воля. Твой истинный друг К. Рылеев. У меня осталось здесь 530 р. Может быть, отдадут тебе».
В тот же день Рылеев был казнен.

Вольнодумство Александра Сергеевича Пушкина было известно: он был дружен с декабристами, разделял многие их мнения и даже методы борьбы, но на Площади во время Восстания его не было. А был другой Пушкин – его младший брат Лев. На момент Восстания он – мелкий чиновник Департамента духовных дел Министерства духовных дел и народного просвещения. Александр Сергеевич брата любил и в начале 1820-х доверил ему не только быть при себе литературным секретарем, но и помогать в издательском деле. Но Лев был особой молодой и легкомысленной, а к деньгам относился без должной аккуратности: из-за этого Пушкин-Поэт вверил свои дела более надежному Плетневу. О Льве почти все отзывались хорошо, подмечая, что ему не повезло оказаться в тени великого брата. Но Лев, кажется, от этого не страдал. Как писал Сергей Аксаков: «Лев жил исключительно отраженным светом славы старшего брата, совершенно не заботясь о собственном положении в обществе». Вяземский считал Льва человеком широкой души, чудесным рассказчиком анекдотов, обладавшим феноменальной памятью: он мог читать стихи брата часами и не только их. Дельвиг утверждал, что Лев любил хорошо поесть и выпить вина, а описывал его очень смешно: «лицо его белое и волосы белокурые, завитые от природы; его наружность представляла негра, окрашенного белою краскою». Пущин отмечал, что у Льва покладистый и мягкий характер. Но брат Пушкина и до Восстания побывал в статусе смутьяна. В 1821-м он был исключен из Благородного пансиона при Главном педагогическом институте. Причина – участие в протесте против увольнения преподавателя словесности Вильгельма Кюхельбекера. В день Восстания Лев по собственной инициативе пришел на Площадь и первым делом подошел к тому, кого пятью годами ранее защищал. Кюхельбекер был рад и вручил Льву палаш, который отобрали у какого-то жандарма. Потом он подвел его к Одоевскому – одному из вынужденных командиров Восстания в виду отсутствия Трубецкого – и представил Льва как «молодого солдата» для пополнения каре, сказав по-французски: «Prenons се jeune soldat» (Примем этого юного солдата). Следствие после допросов арестованных сразу обратило внимание на брата Поэта. Генерал Левашов в протоколах допроса Кюхельбекера, упомянувшего Льва – «он пришел на площадь из одного ребяческого любопытства», жирно подчеркнул это имя. В иных случаях это означало одно – скорый арест. Но Льва не тронули. По личному указанию Николая I, который хотел таким образом воздействовать на Александра Пушкина, желая превратить его в союзника нового царствования. Известно, что время встречи Царя и Поэта 8 сентября 1826-го первый вопрос Николай I задал о том, принял бы Пушкин участие в Восстании, на что Поэт ответил, что, если бы был в столице, то точно стоял бы с друзьями-декабристами. После четного ответа царь намекнул, что именно он стоит за спасением Льва Пушкина, ожидая лояльности гения в будущем. Так не совсем декабрист, но точно участник Восстания был спасен. После Восстания Лев Пушкин служил и по военному ведомству, и по гражданскому: был даже чиновником особых поручений при Министерстве внутренних дел. Там он толком ничего не делал, кроме долгов из-за любви к азартным играм. Однажды Левушка проиграл в карты 30 тысяч рублей. Современник шутил: не беда, что Поэту придется кормить младшего брата, а, вот, поить того «будет накладно». Хотел поехать во Францию и убить на дуэли Дантеса. Дружил с Лермонтовым и взял перчатку того после трагической дуэли. Жил в Одессе. Там и умер в 1852-м от водянки после борьбы с опухолью. Похоронен на Старом христианском кладбище Одессы. Его уничтожили. Вместе с могилой брата Пушкина, который в отличие от Поэта вышел на Площадь.

Известна фраза, что декабристы разбудили Герцена. А что сам Герцен писал о декабристах? На самом деле.
Из статьи «Концы и начала»: «Казалось бы, что могло зародиться, вырасти, окрепнуть путного на этих грядах между Аракчеевыми и Маниловыми? Что воспитаться этими матерями, брившими лбы, резавшими косы, колотившими прислугу, этими отцами, подобострастными перед всеми высшими, дикими тиранами со всем низшим? А именно между ними развились люди 14 декабря, фаланга героев, вскормленная, как Ромул и Рем, молоком дикого зверя... Оно им пошло впрок! Это какие-то богатыри, кованные из чистой стали с головы до ног, воины-сподвижники, вышедшие сознательно на явную гибель, чтоб разбудить к новой жизни молодое поколение и очистить детей, рожденных в среде палачества и раболепия. Но кто же их-то душу выжег огнем очищения, что за непочатая сила отреклась в них-то самих от своей грязи, от наносного гноя и сделала их мучениками будущего?.. Она была в них».
Из автобиографической хроники «Былое и думы»: «Казнь Пестеля и его товарищей окончательно разбудила ребяческий сон моей души. Все ожидали облегчения в судьбе осужденных, – коронация была на дворе. Даже мой отец, несмотря на свою осторожность и на свой скептицизм, говорил, что смертный приговор не будет приведен в действие, что все это делается для того, чтоб поразить умы. Но он, как и все другие, плохо знал юного монарха. Николай уехал из Петербурга и, не въезжая в Москву, остановился в Петровском дворце… Жители Москвы едва верили своим глазам, читая в «Московских ведомостях» страшную новость 14 июля.
Народ русский отвык от смертных казней; после Мировича, казненного вместо Екатерины II, после Пугачева и его товарищей не было казней; люди умирали под кнутом, солдат гоняли (вопреки закону) до смерти сквозь строй, но смертная казнь de jure не существовала. Рассказывают, что при Павле на Дону было какое-то частное возмущение казаков, в котором замешались два офицера. Павел велел их судить военным судом и дал полную власть гетману или генералу. Суд приговорил их к смерти, но никто не осмелился утвердить приговор; гетман представил дело государю. «Все они бабы», – сказал Павел, – они хотят свалить казнь на меня, очень благодарен», – и заменил ее каторжной работой. Николай ввел смертную казнь в наше уголовное законодательство сначала беззаконно, а потом привенчал ее к своему своду. Через день после получения страшной вести был молебен в Кремле. Отпраздновавши казнь, Николай сделал свой торжественный въезд в Москву. Я тут видел его в первый раз; он ехал верхом возле кареты, в которой сидели вдовствующая императрица и молодая. Он был красив, но красота его обдавала холодом; нет лица, которое бы так беспощадно обличало характер человека, как его лицо. Лоб, быстро бегущий назад, нижняя челюсть, развитая на счет черепа, выражали непреклонную волю и слабую мысль, больше жестокости, нежели чувственности. Но главное – глаза, без всякой теплоты, без всякого милосердия, зимние глаза. Я не верю, чтоб он когда-нибудь страстно любил какую-нибудь женщину, как Павел Лопухину, как Александр всех женщин, кроме своей жены; он «пребывал к ним благосклонен», не больше».

Кто судил декабристов? А, вот, кто. Дмитрий Николаевич Блудов. Вечером 14 декабря 1825-го Заговорщики на Сенатской площади были разгромлены, и необходимо было предъявить публике официальную версию «возмутительного происшествия». Новый царь предложил сделать автором сей версии историка Карамзина. Тот весь день 14 декабря был вместе с императорской семьей. Но, оказалось, что он пребывал в таком волнении, что был «не в состоянии владеть пером». Молча, Карамзин указал на Блудова. Для того это был звездный час. Все официальные статьи в прессе о Восстании были написаны именно Блудовым, который благодаря этому сделал сногсшибательную карьеру. Кто же сей удачливый муж? Из захиревшего дворянского рода. Появился на свет в 1785-м во Владимирской губернии. Видимо по молодости был весьма симпатичен, а еще и умен. Поэтому всегда был под чьим-то покровительством. Старт его карьере дала супруга любимца Екатерины Второй генерал-фельдмаршала Каменского – Анна Павловна из Щербатовых. Благодаря ей он переехал в Петербург и стал чиновником Иностранной коллегии. Литературно одарен, а еще и двоюродный племянник самого Державина. Затем его покровителем стал Александр Салтыков – товарищ, то есть заместитель, министра иностранных дел, о котором отзывались так: был «человеком умным и приятным, которых не много в Петербурге». Исполнял важные государственные поручения: был командирован в Голландию, чтобы поднести тамошнему королю орден Святого Андрея Первозванного – высший в России. Член литературного «Арзамаса», где получил прозвище «Кассандра». После вступления на престол Николай Первый назначал его делопроизводителем Верховного суда над декабристами. Именно он составил обвинительный доклад – царю понравилось. Карьера была сделана. О нем писали так: «Типичный бюрократ николаевского царствования, образованный и способный, но лишённый всякой оригинальности, отлично умевший приспосабливаться к обстоятельствам, по существу – консерватор, но готовый в мелочах идти на уступки «новым веяниям», Блудов успешно делал свою карьеру при самых разнообразных обстоятельствах». Вот, его послужной список: министр внутренних дел, министр юстиции, генерал-прокурор Сената, председатель Госсовета и Комитета министров, статс-секретарь Его Императорского Величества – уже Александра Второго. Похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской ларвы. Его записки – он дотошно вел их всю свою жизнь – так и не были опубликованы, за исключением отрывков сразу после смерти. Вот, что написал Блудов о Восстании сразу же после оного – для прессы и внешнего мира. Отрывок. «Праведный суд вскоре совершится над преступными участниками бывших беспорядков. Помощию Неба, твердостию правительства они прекращены совершенно: ничто не нарушает спокойствия столицы, и войска, кои из предосторожности провели минувшую ночь на бивуаках близ дворца, возвратились в казармы. Ныне поутру государь император объезжал все находившиеся при нем полки и, узнав, что рядовые Гвардейского экипажа изъявляют живейшее раскаяние, утверждают, что они были вовлечены в мятеж обманом, и уже в присутствии великого князя Михаила Павловича дали присягу в верности, дозволил сему батальону предстать перед него, даровал им великодушное прощение и возвратил знамя, коего по воле его императорского величества они были лишены вчера. Они со слезами славят милосердие монарха». Разве не красиво. Даже если и неправда.

Николай Яковлевич Булгари. На момент Восстания – ровно двадцать лет. Из дворян Петербургской губернии. Граф. Поручик лейб-гвардии Кирасирского полка. Член тайного Южного общества. «Подвел под монастырь» родственников. Двоюродный дядя – Андрей Булгари – арестован, так как знал о тайных обществах, но не донес. Посажен в Петропавловскую крепость, а 12 июля 1826-го Высочайше повелено выслать за границу. На следующий день отправлен в Кронштадт, а оттуда в Руан на французском судне. Родной дядя – Спиридон Булгари – арестован, посажен в Петропавловскую крепость с запиской царя: «присылаемого Спир. Булгари посадить, где лучше, ибо по всему кажется не виноват, но смотреть строго». После допроса закован с предписанием «содержать строго». 15 июня 1826-го за то, что солгал Государю, продержать два месяца в крепости и выслать за границу с «запрещением возвращаться в Россию». Тем же судном отправлен в Руан. Просил вернуться по семейным делам. Не раз отказано. Вот, что примечательно: занялся ювелирным делом и основал семейную фирму Bulgari – ту самую, что задает и сегодня тон на рынке ювелирной роскоши. Отец – Яков Булгари – арестован из-за знакомства с декабристом Вадковским. Отпущен из Санкт-Петербургского военно-сухопутного госпиталя 16 января 1826-го с подпиской о невыезде. На удивление прощен: получил оправдательный аттестат и погонные деньги, но на карьере поставлен жирный крест. Но вернемся к декабристу Николаю Булгари. Происхождения легендарного. Свой род Булгари или Булгарисы ведут от болгарского князя Стефана, который поселился на Корфу в первой половине XV века. Представители рода в признаны Венецией в дворянском достоинстве, а затем получили графский титул. Собственностью семьи Булгари до 1925-го были мощи святителя Спиридона Тримифунтского – их в качестве приданого получил сын основателя рода. Так что на момент Восстания Булгари владели этими мощами – одним из самых почитаемых среди православных верующих. Николай воспитан в частных пансионах. Готовился к военной службе, о чем на Допросах сообщал: «Так как по врожденной во мне с малых лет склонности к военной службе, так впоследствии и по необходимости вступая в оную, старался я всего более усовершенствовать себя в науках, до оной касающихся, и потому занимался я более, как например, полевой и долговременной фортификацией, артиллерией, ситуацией и проч.» На хорошем счету в Лейб-гвардии Кирасирском полку. В Южное общество принят тем же Вадковским. Приказ об аресте от 19 декабря 1825-го. Находился в Одессе в доме отца, поэтому перед арестом Николай I повелел снестись по этому поводу одесским губернатором. Тамошний градоначальник Нейдгарт 27 декабря 1825-го разыскал Булгари, но взять под арест не мог из-за болезни его. После консультаций с врачами, которые считали его болезнь очень серьезной и убеждали, что дорога до Петербурга будет больному не под силу, генерал-майор Нейдгарт, «не смея отлагать исполнение предписанного», отправил Булгари «под строгим присмотром с наставлением сопровождающим чиновникам и жандармам везть больного по мере возможности». 9 января 1826-го доставлен в Петербург и препровожден на главную гауптвахту. Допрошен генерал-адъютантом Левашовым. Признался в принадлежности к Южному обществу, раскрыл цель общества («ввести в государстве конституцию») и средства достижения («распространить отрасли свои»). Осужден по VII разряду. Приговорен к двум годам каторги. Сокращено до года. Лишен чинов и дворянства. Отправлен в Динабургскую крепость. После окончания срока – рядовой 45-го егерского полка в Финляндии. Переведен по ходатайству матери в действующую армию. Дослужился до поручика. Второй раз за карьеру. Уволен в 1835-м. Служил переводчиком на таможне в Керчи, а потом чиновникjv по особым поручениям при керченском градоначальнике. Переехал в Ревель, где и умер в 1841-м – тридцати шести лет от роду.

Петр Яковлевич Чаадаев. Философ. Офицер. Бывший адъютант генерала Васильчикова. Герой Войны 1812-го года. Многократно награжден: святая Анна 4-й степени, прусский орден Pour le Merite, Кульмский крест. Учился в Московском университете. Ближайший друг декабриста Якушкина. Вот, как о нем отзывались современники: «Храбрый обстрелянный офицер, испытанный в трех исполинских походах, безукоризненно благородный, честный и любезный в частных отношениях, он не имел причины не пользоваться глубокими, безусловными уважением и привязанностью товарищей и начальства». Член тайного Союза благоденствия. С 1823-го в заграничном путешествии – посетил Англию, Францию, Италию, Швейцарию, Германию. В 1826-м после возвращения в Россию был арестован по подозрению в причастности к движению декабристов. «Чаадаев в письмах к близким говорил, что уезжает навсегда, и близкий друг Якушкин был до такой степени уверен в этом, что на допросе после разгрома восставших спокойнейшим образом назвал Чаадаева в числе лиц, завербованных им в нелегальную организацию». 26 августа с Чаадаева по повелению Николая I был снят подробный допрос. С Чаадаева была взята подписка о неучастии его в любых тайных обществах, причем он категорически отрицал своё участие в Северном обществе. Через 40 дней отпущен. Но оставлен под негласным надзором. Был категорическим противником насильственных перемен в России. О политических результатах Войны 1812-го и Восстания декабристов написал прямо: «Великий монарх, приобщая нас к своему славному назначению, провел нас победителями от края до края Европы; вернувшись домой из этого триумфального шествия по самым просвещенным странам мира, мы принесли с собой одни только дурные идеи и гибельные заблуждения, последствием которых было неизмеримое бедствие, отбросившее нас назад на полвека». Бедствие – это само Восстание на Сенатской площади. Позднее – уже после Восстания и Приговора – Чаадаев написал своему другу с юности Якушкину: «Судьба страны в один прекрасный день была разыграна в кости несколькими молодыми людьми, между трубкой и стаканом вина». Уже в конце жизни Чаадаев писал: «Несчастье – поражение декабристов, тех самых героев-офицеров, триумфальным маршем прошедших по Европе... упрочение в России самодержавно-полицейского режима, растекание политической реакции по всей Европе под крылами российского самодержавия». По мнению Чаадаева, расправа над декабристами дала государству повод окончательно подавить общественную мысль и заморозить любые реформы, что и привело Россию к историческому тупику. Идеалом революции Чаадаев считал испанскую: «Вот революция, завершившаяся в 6 месяцев, и при этом ни одной капли пролитой крови, никакой резни, никакого разрушения, полное отсутствие насилий, одним словом, ничего, что могло бы запятнать столь прекрасное дело». Умер уже при императоре-реформаторе Александре Втором (до коронации). Немного не дожил до реабилитации декабристов – в августе 1856-го. Чаадаев умер в апреле. Похоронен в Донском монастыре. На его могиле простая чугунная плита с надписью: «Кончил жизнь 1856 года 14 апреля». 

Фактическая казнь еще одного декабриста. Дмитрий Михеевич Грохольский. На момент Восстания – рядовой Черниговского пехотного полка. Хотя и из дворян Смоленской губернии. Как такое получилось? Родился в 1784-м в очень богатой дворянской семье. Прекрасные перспективы. По военной службе. Имел отличную карьеру в Полтавском пехотном полку. Участник Войны 1812 года и Заграничных походов. Отличился в боях за Шевардинский редут и Бородино, за что получил объявленное в приказе «монаршее благоволение». Вскоре ему вручили Святую Анну 4 степени. Но в 1821-м разжалован – за грубость и дерзость против своего батальонного командира. Был штабс-капитаном, а стал рядовым. Лишен дворянства и переведен в Черниговский пехотный полк. Самое декабристское место. Почти треть офицеров-черниговцев состояла или впоследствии вступила в тайное общество. Неслучайно. Как писано было, они – «горючий материал для всякого рода мятежей, ибо «лишены всякой надежды на улучшение своей судьбы в будущем». Участник восстания Черниговского полка. Вот, что стало известно на Следствии: «Предполагали мы, - показывал на допросе Бестужев-Рюмин, - употребить разжалованных офицеров, находящихся в дивизии, как то в Черниговском полку Башмакова, Лярского, Рагузина, Грохольского». Посещая квартиру Муравьева, Грохольский, по его собственным словам, был «неоднократно подговариваем Бестужевым, Башмаковым, также адъютантом Шахиревым, поручиками: Щепиллою, Сухиновым, Кузьминым и Петиным присоединиться к их обществу и следовать их намерениям». Известие о бунте в полку застало Грохольского в Василькове. Узнав о происшествии в Трилесах, он самовольно вернул себе офицерский сюртук – и это было первым его «революционным действием». Приговорен к 4000 шпицрутенам (проходил 4 раза через 1000 человек). А потом – перевести на Кавказ. Официально это оформлено так: «5 августа 1826 года приговор по делу о мятежных солдатах был конфирмирован командующим армией. Приговор гласил: «Рядовых... Дмитрия Грохольского и Игнатия Ракузу, разжалованных напредь сего за преступление из офицеров с лишением дворянского достоинства, кои еще прежде возмущения были известны о тайном обществе злоумышленников и о злодейской их цели, о коих не только не объявили начальству, но по возможности оказывали к тому содействие», прогнать шпицрутенами «чрез тысячу человек по четыре раза» и «отправить как порочных на службу в Кавказский отдельный корпус». Подаренные же «подпоручиком Бестужевым-Рюминым рядовому Грохольскому серебряные ложки, вилки, ножи и ситечко, хранящиеся ныне в киевской казенной палате, продав с публичного торга, вырученные за оные деньги обратить по принадлежности». Но не случилось. Умер, не выдержав жесточайшей экзекуции шпицрутенами. По сути – приговорен к смерти и убит.