АЛХИМИЯ В САМАРЕ

Продолжая наше движение по залам Самарского художественного музея, мы словно прошли сквозь невидимую завесу, отделяющую классический реализм от зыбкого, мистического искусства Серебряного века. Здесь картины и скульптуры становятся окнами во внутренние, архетипические миры.

Среди экспонатов нас встретило совершенно завораживающее творение — майоликовая скульптура Михаила Врубеля «Волхова» (рубеж XIX–XX веков). Врубель, как никто другой, умел переносить мифологическое сознание в плотную материю. Морская царевна Волхова из былины о Садко предстает здесь воплощением самой водной стихии. Текучие формы скульптуры и переливающаяся, перламутровая глазурь (фирменный врубелевский прием) создают иллюзию того, что фигура рождается из пены и тумана прямо на наших глазах.

Рядом разворачивается совершенно иная, тихая мистерия на полотне Михаила Нестерова «Старец. Раб Божий Авраамий» (1914–1916). Мы видим согбенную фигуру старца, бредущего с посохом по берегу темного, неподвижного водоема на фоне глухого, мистически-плотного хвойного леса. Лес у Нестерова — это метафора внутреннего космоса, пространства тишины и инициации, куда человек уходит для встречи с Высшим. Фигура старца, полностью погруженного в молитву и созерцание, воплощает архетип Мудреца, отшельника, который прошел через все мирские иллюзии (Майю) и теперь ищет истину в абсолютном слиянии с природой и Богом.

Резким, жизнеутверждающим контрастом к суровым русским исканиям выступает полотно Константина Маковского «Модели в ожидании художника (Греющиеся итальянцы)» (1904). Брат Владимира Маковского (чью драматичную сцену мы обсуждали ранее) был певцом красоты и материального достатка. Здесь мы видим изнанку творческого процесса: молодая итальянка в традиционном костюме спокойно вяжет у очага, а рядом, прямо на полу, сидит мальчишка-подмастерье или модель.

Завершают этот визуальный ряд два совершенно фантастических пейзажа, где природа выступает как самостоятельная стихия. Богаевский не писал реальную природу; он конструировал на холстах свою собственную, мифологическую Киммерию. Куинджи по праву считали чародеем света. На полотне, фотография которого прикреплена к посту, под тяжелым, почти черным грозовым небом вода у каменистого берега вдруг вспыхивает нездешним, пронзительным бирюзово-циановым свечением.

Настоящей жемчужиной этого крыла для нас стало полотно Томаса Вейка «У алхимика» (Голландия, 1616–1677). Художник погружает зрителя в святая святых средневековой и ренессансной науки — полутемную, загроможденную мастерскую, где у пылающего горна вершится таинство. Взгляд сразу цепляется за разбросанные на переднем плане тяжелые фолианты и манускрипты. Практическая алхимия невозможна без глубокой теоретической базы; поиск философского камня всегда начинается с кропотливого перевода и расшифровки трактатов. Мастер, склонившийся над тиглем, воплощает тот самый архетип искателя, который сначала в тишине кабинета постигает скрытые смыслы старинных текстов, а затем пытается воплотить их в материи.

Рядом с возвышенными поисками алхимика соседствует земная жизнь. Давид Тенирс Младший (Фландрия, 1610–1690) в своей работе мастерски фиксирует спокойный ритм крестьянских будней. Фигуры у старого колодца, покосившаяся крыша дома и собака на переднем плане — все это прописано с любовью к малейшим деталям мироздания. Северное Возрождение всегда искало божественное присутствие в самой фактуре повседневности.
Эта же эстетика прослеживается в колоритном портрете торговца рыбой. Мужчина в широкополой шляпе властным жестом указывает на свой товар — свежий улов, выложенный на прилавке. О том же богатстве и динамике природы говорит картина Яна Веникса (1642–1719). Этот голландский мастер прославился именно своими охотничьими натюрмортами и анималистическими сценами, полными драматизма и энергии.

#путешествие