Русская идея
(ствол - спайка)

Россию, сравнивая с индивидуалистичной Европой, долго в XX веке пытались назвать страной победившего коллективизма (до революции - страной общины). Сейчас, когда в полной мере проявились отличия хаотичных русских от азиатского (китайского), упорядоченного социального единства, когда Россия в социальном смысле стала, судя по всему, самой атомизированной страной в мире, об этом забыли.

Однако с тем, что русские, при всей их мрачности, люди на редкость открытые и искренние, настроенные на поиск единения (особенно, когда выпьют, и тогда это проявляется до навязчивости) - с этим вряд ли кто-то будет спорить.

В русской ментальности заложен поиск большей связности между людьми, в том числе поверх барьеров (этнических, религиозных, земляческих и проч.) и это крайне редкая на планете черта. Достоевский не зря писал о всемирной отзывчивости русской души, говорящей как о великодушии русских, так и некоей заложенной внутренней потребности в душевном единстве. При этом азиатское стремление мгновенно столпиться, тяга к внешнему, защитному, телесному единству, у русских отсутствует.

Тяга к единству цели, единству в действии, в моменте, к авралам у русских - от их воинственных предков русов. Идеальный тип красоты мгновенной мобилизации и братства, до жертвенности - воинский. Причем это идеал не защитный, а атакующий, неистовый, пламенный. Всем прошедшим закалку в этом огне дающий знаменитое русское терпение и упорство в обороне.

Эта Русская огненная идея спайки, спаянности, братства, напоминает почвенную идею скрепности, но транслируют её в народ уже не люди знания, жрецы, а скорее люди славы, воины, причем обычно от лица государства. Это делается перед лицом врага, которого воины всегда ищут и всегда находят. Россию не случайно боятся в мире, даже последние её "союзники": те же Китай, Иран (куда о сих пор нет индивидуального безвизового въезда для граждан России). Тут дело не только в ЯО.

Воинское, воинственное русское государство с удовольствием использует идею необходимости спайки для организации постоянного, обвинительного давления на народ внутри страны. Здесь таится слабое место этого подхода - агрессивный подход к обеспечению психологического единства людей, механический коллективизм, который вместо желанного братства, усиливает со своей стороны два важнейших раскола:

🕐 Государства и - народа. Постоянное, далеко не всегда обоснованное хоть чем-то государственное, силовое давление на простой народ порождает внутреннее, защитное, холопское отчуждение от него и недоверие. Когда действительно припекает, народ встает за свое государство горой. В остальное время скорее бежит от него подальше ("в лес").

🕑 Государства и - элит, людей дела, людей знания. Под таким силовым давлением государства, увлеченного воинским менталитетом, элиты начинают прятать фигу в кармане и раскачивать лодку. При этом сами внутри себя оказываясь расколотыми на лояльную часть, и не лояльную, что порождает гнилую атмосферу закрытости и стукачества, закрывая возможность усилить естественную связность в обществе, в государстве, в стране. О которой приходится только мечтать и тосковать, надеясь на чудесную смену власти. Но новая власть идет той же колеей.

Проблема российского воинства, силовиков та же, что и у жрецов-почвенников - в слиянии с государством, в идолопоклонстве перед ним. Тогда как для социальной гармонии, соборности, они должны сохранять собственную (орденскую) автономность. В Восточной Римской империи, прообразе России, императора (верховную власть) пожизненно выбирали (символически) четыре институции: церковь, армия, сенат/элиты и народ. И если император "рулил не туда", переставал быть посредником между своими подданными и Богом, его свергали руками армии.

Если жрецам для обретения истины жизни нужно врастать в народную почву, то воинству для обретения истинной славы нужно насыщаться возвышенным духом жрецов, который и превращает банду грабителей в славный орден. Если воины, силовики разлагаются, зазнаются или жрецы "не тянут", эти воины вместо защиты и славы, приносят стране и её народу только горе.