С удовольствием начала читать “Повседневную жизнь Версаля при королях” популяризатора истории Франции, журналиста рубежа прошлого-позапрошлого веков Жоржа Ленотра. Такие увлекательные истории, такие удивительные! И вот, читаю:
📖 Всем запомнилось, как однажды в Версале в королевских покоях во время игры в карты, когда дамы, «чтоб было попрохладней», уселись на пол, Лозен увидел среди них свою любовницу, которую подозревал в измене. Улыбаясь, сыпля шуточки налево и направо, он подходит к группе и внезапно, крутанувшись на высоких деревянных каблуках, раздавливает руку бедной женщины — та захлебывается в слезах.
Звучит знакомо, но я помню эту историю в изложении Ольги Вайнштейн несколько иначе:
📖 При дворе Лозен был виртуозным кавалером, но проявлял жестокость по отношению к своим врагам, не щадил и женщин. Принцесса Монако имела несчастье навлечь на себя его гнев, и он отомстил ей с изощренным садизмом: «В один из летних дней он приехал в Сен-Клу; Мадам и ее придворные дамы в поисках прохлады сидели на каменном полу, а принцесса Монако полулежала, откинув руку. Лозен принялся любезничать с дамами, обернулся, да так ловко, что наступил каблуком принцессе Монако на ладонь, крутанулся и вышел. У принцессы Монако достало сил не вскрикнуть и промолчать» [Сен-Симон Л. Мемуары: В 2 кн. М.: Прогресс, 1991, Кн. 2. С. 406.]
Сенсационно-газетное “бедная женщина захлёбывается в слезах” и вот уже доверие утеряно. А я так радовалась доступной неофиту книжке про Версаль. Никакого мне увлекательного и простого чтения, только мемуары Сен-Симона и издательство “Прогресс”.
📖 Всем запомнилось, как однажды в Версале в королевских покоях во время игры в карты, когда дамы, «чтоб было попрохладней», уселись на пол, Лозен увидел среди них свою любовницу, которую подозревал в измене. Улыбаясь, сыпля шуточки налево и направо, он подходит к группе и внезапно, крутанувшись на высоких деревянных каблуках, раздавливает руку бедной женщины — та захлебывается в слезах.
Звучит знакомо, но я помню эту историю в изложении Ольги Вайнштейн несколько иначе:
📖 При дворе Лозен был виртуозным кавалером, но проявлял жестокость по отношению к своим врагам, не щадил и женщин. Принцесса Монако имела несчастье навлечь на себя его гнев, и он отомстил ей с изощренным садизмом: «В один из летних дней он приехал в Сен-Клу; Мадам и ее придворные дамы в поисках прохлады сидели на каменном полу, а принцесса Монако полулежала, откинув руку. Лозен принялся любезничать с дамами, обернулся, да так ловко, что наступил каблуком принцессе Монако на ладонь, крутанулся и вышел. У принцессы Монако достало сил не вскрикнуть и промолчать» [Сен-Симон Л. Мемуары: В 2 кн. М.: Прогресс, 1991, Кн. 2. С. 406.]
Сенсационно-газетное “бедная женщина захлёбывается в слезах” и вот уже доверие утеряно. А я так радовалась доступной неофиту книжке про Версаль. Никакого мне увлекательного и простого чтения, только мемуары Сен-Симона и издательство “Прогресс”.
59. Брайан К. Вон, Нико Анришон. Львы Багдада. 2016
Это комикс о прайде львов из зоопарка Багдада, которые оказываются на свободе из-за бомбардировок города. На меня впечатления на меня не произвел.
Нелепо читать про львов, договаривающихся с антилопами о совместном побеге из зоопарка, или ведущих беседы друг с другом о сравнительных преимуществах свободы или безопасности. Авторы, кажется, не очень определились со степенью антропоморфности своих персонажей, а история, хотя и с годным антимилитаристическим посылом, вышла немного странная.
Это комикс о прайде львов из зоопарка Багдада, которые оказываются на свободе из-за бомбардировок города. На меня впечатления на меня не произвел.
Нелепо читать про львов, договаривающихся с антилопами о совместном побеге из зоопарка, или ведущих беседы друг с другом о сравнительных преимуществах свободы или безопасности. Авторы, кажется, не очень определились со степенью антропоморфности своих персонажей, а история, хотя и с годным антимилитаристическим посылом, вышла немного странная.
… иии я закончила писать про книги, прочитанные в 2022-ом. Ура!
Я свободна от долгов? Ха. В начале года я обнаружила в “строках” комиксы и очень обрадовалась. Поэтому теперь у меня поначитано 30 тайтлов 😱
Я свободна от долгов? Ха. В начале года я обнаружила в “строках” комиксы и очень обрадовалась. Поэтому теперь у меня поначитано 30 тайтлов 😱
1. Надежда Рычкова, Наталья Петрова. Страшный, таинственный, разный Новый год. От Чукотки до Карелии: старинные легенды, магические обряды, праздничные обычаи народов России. 2021
Моя первая книга из популярной серии “Мифы от и до”. Видела их до этого только онлайн, так что кайфанула, впервые взяв в руки — красивая обложка софт тач, цветные иллюстрации, ляссе.
Сама книга хороша. Мне нравится идея рассказать о традициях именно народов России, а не иных экзотических стран, понравилось, что есть всегда небольшой комментарий об этносе: где люди живут, какая численность народа. Иногда эти цифры шокируют.
А вот человека, которому я эту книжку дарила на Новый Год, она не очень впечатлила —тон несколько детский, и вся информация была знакома и известна.
Моя первая книга из популярной серии “Мифы от и до”. Видела их до этого только онлайн, так что кайфанула, впервые взяв в руки — красивая обложка софт тач, цветные иллюстрации, ляссе.
Сама книга хороша. Мне нравится идея рассказать о традициях именно народов России, а не иных экзотических стран, понравилось, что есть всегда небольшой комментарий об этносе: где люди живут, какая численность народа. Иногда эти цифры шокируют.
А вот человека, которому я эту книжку дарила на Новый Год, она не очень впечатлила —тон несколько детский, и вся информация была знакома и известна.
2. Цзы Цзиньчэнь. Долгая ночь. 2017
Модный китайский детектив, слушала в #строки мтс.
Подозрительного мужика останавливают в метро с чемоданом, в чемодане - труп! Подозрительный мужик оказывается дорогим адвокатом по уголовным делам, однако под следствием немедленно и детально признаётся в убийстве… чтобы на первом же судебном заседании заявить, что он не виновен, у него алиби, и он не понимает, почему ему вообще предъявляют такие обвинения. В общем, бедные следователи.
Я думала, что это детектив, но разгадать произошедшее не пыталась: все мои интеллектуальные силы ушли на то, чтобы помнить, что Чжан - это подозреваемый, Цзян - жертва, а Чжао - следователь. В книге вообще много людей, и у них всех есть имена. Я не сдавалась, просто периодически ставила аудио на паузу и запускала поиск по электронной книжке, чтобы понять о ком речь. Да и сам роман оказался не столько абстрактной загадкой “кто и как это сделал?”, сколько гнетущим триллером о годах, потраченных на попытки добиться правосудия. Слегка нелепая история мужика с чемоданом сменяется предельно приземленной историей из прошлого.
Итак, студент юрфака Хоу Гуйпин, приехал поработать учителем в деревню ради всяких коммунистических льгот в дальнейшем обучении. Хоу Гуйпин, городской и образованный парень, понимает, что 13-летнюю школьницу из его класса изнасиловали, и думает: “это же преступление! Не буду, пожалуй, никому сообщать, а то вдруг деревенские сочтут меня предателем”. Ни фига себе. Но этого мало, дальше идёт сцена, когда на его глазах другую 13-летнюю девочку пытается увезти на машине какой-то совершенно незнакомый мужик, и девочка, которая очевидно не хочет никуда ехать, смотрит на Хоу Гуйпина и придумывает на ходу: “Я иду… Мы с учителем идем ужинать”. И что же наш учитель Хоу?
– Веселись! До встречи в школе!
…
Нет слов. Я была возмущена таким безответственным и нелепым поведением ещё пару страниц, пока, дочитав до беседы Хоу Гуйпина со школьниками с общаги, не подумала “это ж Кущёвка”. Это мне быстро напомнило, как устроен реальный мир (желающие могут прочитать репортажи “Новой газеты” про Кущёвку и как реагируют учителя).
“Долгая ночь” - чтение увлекательное, но гнетущее. Не из тех детективных историй, которые дарят чувство удовлетворения. В развязке всё развязывается, однако в очень нуарном стиле - вроде бы всё не зря, но и не всё в порядке.
Модный китайский детектив, слушала в #строки мтс.
Подозрительного мужика останавливают в метро с чемоданом, в чемодане - труп! Подозрительный мужик оказывается дорогим адвокатом по уголовным делам, однако под следствием немедленно и детально признаётся в убийстве… чтобы на первом же судебном заседании заявить, что он не виновен, у него алиби, и он не понимает, почему ему вообще предъявляют такие обвинения. В общем, бедные следователи.
Я думала, что это детектив, но разгадать произошедшее не пыталась: все мои интеллектуальные силы ушли на то, чтобы помнить, что Чжан - это подозреваемый, Цзян - жертва, а Чжао - следователь. В книге вообще много людей, и у них всех есть имена. Я не сдавалась, просто периодически ставила аудио на паузу и запускала поиск по электронной книжке, чтобы понять о ком речь. Да и сам роман оказался не столько абстрактной загадкой “кто и как это сделал?”, сколько гнетущим триллером о годах, потраченных на попытки добиться правосудия. Слегка нелепая история мужика с чемоданом сменяется предельно приземленной историей из прошлого.
Итак, студент юрфака Хоу Гуйпин, приехал поработать учителем в деревню ради всяких коммунистических льгот в дальнейшем обучении. Хоу Гуйпин, городской и образованный парень, понимает, что 13-летнюю школьницу из его класса изнасиловали, и думает: “это же преступление! Не буду, пожалуй, никому сообщать, а то вдруг деревенские сочтут меня предателем”. Ни фига себе. Но этого мало, дальше идёт сцена, когда на его глазах другую 13-летнюю девочку пытается увезти на машине какой-то совершенно незнакомый мужик, и девочка, которая очевидно не хочет никуда ехать, смотрит на Хоу Гуйпина и придумывает на ходу: “Я иду… Мы с учителем идем ужинать”. И что же наш учитель Хоу?
– Веселись! До встречи в школе!
…
Нет слов. Я была возмущена таким безответственным и нелепым поведением ещё пару страниц, пока, дочитав до беседы Хоу Гуйпина со школьниками с общаги, не подумала “это ж Кущёвка”. Это мне быстро напомнило, как устроен реальный мир (желающие могут прочитать репортажи “Новой газеты” про Кущёвку и как реагируют учителя).
“Долгая ночь” - чтение увлекательное, но гнетущее. Не из тех детективных историй, которые дарят чувство удовлетворения. В развязке всё развязывается, однако в очень нуарном стиле - вроде бы всё не зря, но и не всё в порядке.
3. Кира Измайлова. Старое платье королевы. 2020
Хотелось развлекательной фэнтези a la попаданцы.
В “платье” идея такая — сиротка джейн эйровского толка учится в интернате для девиц и надеется, доучившись, получить место учительницы при нём же. Но тут появляется загадочный незнакомец, что он послан её папенькой, который её искал-искал и вот наконец нашёл! но папенька при смерти, нужно спешить! Чудо, будто из романов, которые тайно читают пансионерки, немедленно вызывает у нашей сиротки подозрения… Разумеется не зря, потому что её отрядили быть двойником королевы, чтобы скрыть тяжёлую болезнь юной наследницы престола. Дальше как положено: героиня быстро соображает, решает задачи, которые без её особого взгляда никто не мог решить, и вообще оказывается хорошей королевой.
Мне нравится как Измайлова пишет (писала). Понравилось как она решала всю линию с оригинальной королевой и двойником. Не понравился мутный главгад и не понравилась любовная линия, без которой вполне можно было обойтись (нормальные наставнические отношения у них были).
В общем, поглотила за день, получила удовольствие.
Хотелось развлекательной фэнтези a la попаданцы.
В “платье” идея такая — сиротка джейн эйровского толка учится в интернате для девиц и надеется, доучившись, получить место учительницы при нём же. Но тут появляется загадочный незнакомец, что он послан её папенькой, который её искал-искал и вот наконец нашёл! но папенька при смерти, нужно спешить! Чудо, будто из романов, которые тайно читают пансионерки, немедленно вызывает у нашей сиротки подозрения… Разумеется не зря, потому что её отрядили быть двойником королевы, чтобы скрыть тяжёлую болезнь юной наследницы престола. Дальше как положено: героиня быстро соображает, решает задачи, которые без её особого взгляда никто не мог решить, и вообще оказывается хорошей королевой.
Мне нравится как Измайлова пишет (писала). Понравилось как она решала всю линию с оригинальной королевой и двойником. Не понравился мутный главгад и не понравилась любовная линия, без которой вполне можно было обойтись (нормальные наставнические отношения у них были).
В общем, поглотила за день, получила удовольствие.
Слева — иллюстрация из журнала La Vie Parisienne, 1920-е, автор Georges Léonnec. Справа современный американский иллюстрато_р Marlowe Lune.
4. Миа Коуту. Божьи яды и чертовы снадобья. 2008
Мозамбик
Решила почитать что-то из литературы африканских стран. Где-то на трети книги сообразила погуглить фото автора с несчитываемыми для меня по имени полом и национальностью. Увидела белейшего голубоглазого дядьку. Ладно.
Книга про португальского врача, приехавшего захолустную мозамбикскую деревню Мгла. Родом из этой деревни девушка, в которую он влюблён, и главный герой таскается к её больным родителям, силясь понять, где его любовь, когда она приедет, что случилось в прошлом, но чувствует, что ему постоянно врут и тянут время.
Повествование комическое: у людей говорящие фамилии, они изрекают афоризмы, реальность слегка магическая, а разобраться что случилось на самом деле невозможно. К финалу у нас собирается несколько одинаковых по весу версий.
📖 Когда он отдыхал от очередной изматывающей морской страды на своей веранде, соседи спрашивали:
— А море, оно большое, Бартоломеу?
— Да не такое уж и большое. Континенты только очень уж далеко друг от друга расположены, — отвечал он.
После первого рейса родные признались ему, что, получив такой жирный куш за дедушкино увечье, молились теперь, чтобы и Бартоломеу тоже покалечился. Именно тогда он решил переехать. И выбрал для жительства поселок, напоминавший ему затянутый маревом берег, каким он увидел его с палубы. Он выбрал Мглу.
📖 Дона Мунда — мулатка. В округе не слышали ни об одной другой мулатке, которая вышла бы замуж за негра. С ее стороны это был смелый шаг. Пришлось порвать с семьей, обвинившей ее в том, что она «портит породу». Бартоломеу Одиноку тоже вынужден был порвать со своими. Привести мулатку в семью — дерзкий поступок, более того: предательство. «Но она почти негритянка», — убеждал он. «Мулаты считают себя черными, только когда им это выгодно», — ответили ему.
В тот день, когда Бартоломеу Одиноку, в лучшем костюме лучшего друга, явился к родителям невесты, он торжественно заявил:
— Я не негр.
— А кто же ты тогда?
— Я мулат крайней степени мулатства.
📖 Чиновник злоупотребляет эпитетами, как другие заикаются. Никогда не скажет «наш поселок», а только «наш утопающий в садах поселок», хотя обильной растительностью здешний пейзаж похвастаться не может. От него не услышишь простое слово «страна», а только «наша горячо любимая дивная Родина».
📖 Однажды он подарил ей цветок, дикую лилию с большими белыми лепестками. Когда ее поставили в кувшин, она так светилась, что, казалось, и лампы не надо.
— Он мясом пахнет, этот твой цветок, — так она его поблагодарила. И все. Спасибо от нее не дождешься. На следующий день цветок превратился в человеческую руку. Жена напомнила:
— Я ж говорила: не рви цветов на том поле.
— При чем тут поле?
— Там цветы расти не должны. Это поле — кладбище немецких солдат. Оно проклято.
— С чего это оно проклято? Разве не там похоронен твой прапрапра- (не знаю, сколько раз пра-) дедушка немец?
📖 Сидониу Роза из всего лабиринта тропинок поселка Мгла знает только ту улочку, что ведет от пансиона до медпункта и сворачивает к дому семьи Одиноку. Именно по этой песчаной дорожке он идет сейчас, будто по минному полю. Сразу видно: европеец на свой страх и риск осваивает заповедные глубины Черного континента. Каждый шаг португальца продуман, он чуть ли не крадется на цыпочках, сверля взглядом землю. Все здесь подозрительно, собственная тень — и та ему не подчиняется. Проходя по рынку, он шарахается от торговцев, от попрошаек, от пьяных. «Что за жизнь! — думает он. — Кто бы ко мне ни обратился, никому как человек я не нужен. Одни хотят что-то всучить, другие — обобрать. Бескорыстного интереса не дождешься. Боже мой! До чего тяжелый крест — раса». Впрочем, когда с ним наконец здороваются, настроение его сразу меняется:
— Доброго вам дня, доктор!
Приветствие повторяется, неожиданно открытое, искреннее и дружелюбное. И вот уже душа португальца просияла, он улыбается, и Вселенная обнимает его.
Мозамбик
Решила почитать что-то из литературы африканских стран. Где-то на трети книги сообразила погуглить фото автора с несчитываемыми для меня по имени полом и национальностью. Увидела белейшего голубоглазого дядьку. Ладно.
Книга про португальского врача, приехавшего захолустную мозамбикскую деревню Мгла. Родом из этой деревни девушка, в которую он влюблён, и главный герой таскается к её больным родителям, силясь понять, где его любовь, когда она приедет, что случилось в прошлом, но чувствует, что ему постоянно врут и тянут время.
Повествование комическое: у людей говорящие фамилии, они изрекают афоризмы, реальность слегка магическая, а разобраться что случилось на самом деле невозможно. К финалу у нас собирается несколько одинаковых по весу версий.
📖 Когда он отдыхал от очередной изматывающей морской страды на своей веранде, соседи спрашивали:
— А море, оно большое, Бартоломеу?
— Да не такое уж и большое. Континенты только очень уж далеко друг от друга расположены, — отвечал он.
После первого рейса родные признались ему, что, получив такой жирный куш за дедушкино увечье, молились теперь, чтобы и Бартоломеу тоже покалечился. Именно тогда он решил переехать. И выбрал для жительства поселок, напоминавший ему затянутый маревом берег, каким он увидел его с палубы. Он выбрал Мглу.
📖 Дона Мунда — мулатка. В округе не слышали ни об одной другой мулатке, которая вышла бы замуж за негра. С ее стороны это был смелый шаг. Пришлось порвать с семьей, обвинившей ее в том, что она «портит породу». Бартоломеу Одиноку тоже вынужден был порвать со своими. Привести мулатку в семью — дерзкий поступок, более того: предательство. «Но она почти негритянка», — убеждал он. «Мулаты считают себя черными, только когда им это выгодно», — ответили ему.
В тот день, когда Бартоломеу Одиноку, в лучшем костюме лучшего друга, явился к родителям невесты, он торжественно заявил:
— Я не негр.
— А кто же ты тогда?
— Я мулат крайней степени мулатства.
📖 Чиновник злоупотребляет эпитетами, как другие заикаются. Никогда не скажет «наш поселок», а только «наш утопающий в садах поселок», хотя обильной растительностью здешний пейзаж похвастаться не может. От него не услышишь простое слово «страна», а только «наша горячо любимая дивная Родина».
📖 Однажды он подарил ей цветок, дикую лилию с большими белыми лепестками. Когда ее поставили в кувшин, она так светилась, что, казалось, и лампы не надо.
— Он мясом пахнет, этот твой цветок, — так она его поблагодарила. И все. Спасибо от нее не дождешься. На следующий день цветок превратился в человеческую руку. Жена напомнила:
— Я ж говорила: не рви цветов на том поле.
— При чем тут поле?
— Там цветы расти не должны. Это поле — кладбище немецких солдат. Оно проклято.
— С чего это оно проклято? Разве не там похоронен твой прапрапра- (не знаю, сколько раз пра-) дедушка немец?
📖 Сидониу Роза из всего лабиринта тропинок поселка Мгла знает только ту улочку, что ведет от пансиона до медпункта и сворачивает к дому семьи Одиноку. Именно по этой песчаной дорожке он идет сейчас, будто по минному полю. Сразу видно: европеец на свой страх и риск осваивает заповедные глубины Черного континента. Каждый шаг португальца продуман, он чуть ли не крадется на цыпочках, сверля взглядом землю. Все здесь подозрительно, собственная тень — и та ему не подчиняется. Проходя по рынку, он шарахается от торговцев, от попрошаек, от пьяных. «Что за жизнь! — думает он. — Кто бы ко мне ни обратился, никому как человек я не нужен. Одни хотят что-то всучить, другие — обобрать. Бескорыстного интереса не дождешься. Боже мой! До чего тяжелый крест — раса». Впрочем, когда с ним наконец здороваются, настроение его сразу меняется:
— Доброго вам дня, доктор!
Приветствие повторяется, неожиданно открытое, искреннее и дружелюбное. И вот уже душа португальца просияла, он улыбается, и Вселенная обнимает его.
5. Рёко Секигути. Нагори. Тоска по уходящему сезону. 2018
#строки
📖 Характер продукта по отношению к своему сезону описывают в японском языке три слова: хасири, сакари и нагори. Приблизительно их значения таковы: хасири — ранний, сакари — созревший в разгар сезона, нагори — поздний или даже запоздалый, пронизанный «тоской по уходящему сезону».
Существует сезонная еда — июньская земляника, например, которой в другое время года не бывает, другие местные овощи и фрукты, для которых есть своя пора. Но кажется, в эпоху глобальных перевозок и новых технологий сохранения продуктов, категория сезонности уже не так важна за пределами маркетинговых акций по продаже тыквы в октябре. Однако в Японии чувство сезона развито острее, имеет эстетическую составляющую — хайку пишутся с обязательным использованием слов, относящихся к сезону. Авторка исследует понятие нагори — продуктов на излёте сезона, поздних, или даже переживших его окончание, а также само современное восприятие сезона. Секигути живёт между культурами в Японии и Франции, обе культуры для меня достаточно экзотичны, и человек картошки и круглогодичных яблок не может не заметить в остром восприятии сезонности влияния ресторанной культуры.
📖 Янник Аллено высказал гипотезу, что «классическое» сочетание зайчатины с можжевеловыми ягодами объясняется тем, что внутренности свежевыпотрошенного зайца источают запах можжевельника, будто пропитанный теплом. Потом об этом забыли, остался лишь рецепт, а связь двух продуктов вошла в традицию.
Однако это не эссе о высокой кулинарии, Секигути интересует понятие нагори и в его метофорическом смысле, как обозначение эмоции, а также наше восприятие времени и сезона вообще.
📖 Спектр значений нагори гораздо шире. Прежде всего, это слово означает след, присутствие, аромат чего-то ушедшего, уже не существующего. Так говорят о городе, сохранившем приметы Средневековья, или о доме, в котором витают вкусы и тени былых жильцов. А еще нагори подразумевает последствия — осложнения или утраты в результате чего-либо, например нагори после землетрясения или болезни.
📖 Бистро называлось «Кюсё», и вот однажды, когда я, как обычно, сидела у стойки, хозяин предложил мне блюдо из овощей, которые, как мне казалось, уже отошли. Заинтригованная, я спросила его об этом, а он ответил так: «Я намного старше вас, моя дорогая, и не знаю, доведется ли мне еще раз отведать эти овощи через год».
📖 Однажды хозяйка ресторанчика, расположенного недалеко от Киото, сказала мне: «У нас весна начинается позже, чем в городе, ведь здесь, в предгорьях, холоднее. Но гости из Киото забывают, что в полутора часах езды климат может быть другим, и удивляются, когда им подают овощи, которые, как им казалось, уже отошли. Что ж, я извиняюсь перед ними и прошу проявить снисходительность к природе».
📖 Весной на полках японских супермаркетов выстраиваются лакомства с ароматом цветов вишни, а потом и ее плодов; осенью продаются булочки и десерты со вкусом каштанов и китайской тыквы… Фабричная еда словно примеряет на себя сезонные черты, которые ей чужды, вместе с тем всё так же гарантируя нам безопасность.
📖 Моду на определенный вкус, в последнее время — кислый, среди прочего тоже подогревает эта символика витальности. И блюда, и вина делают сегодня более кислыми, чем раньше. Прежнее пристрастие к сладким нотам в винах и некоторых кушаньях теперь забыто: сладость — вкус зрелости — нас больше не прельщает. Отныне перевес на стороне летних блюд, салатов, всего, что приготовлено быстро, на пару́, а уж если на огне, то так, чтобы продукт едва прихватился, — не то что раньше, когда ценились рагу и другие кушанья, томившиеся в печи часами.
#строки
📖 Характер продукта по отношению к своему сезону описывают в японском языке три слова: хасири, сакари и нагори. Приблизительно их значения таковы: хасири — ранний, сакари — созревший в разгар сезона, нагори — поздний или даже запоздалый, пронизанный «тоской по уходящему сезону».
Существует сезонная еда — июньская земляника, например, которой в другое время года не бывает, другие местные овощи и фрукты, для которых есть своя пора. Но кажется, в эпоху глобальных перевозок и новых технологий сохранения продуктов, категория сезонности уже не так важна за пределами маркетинговых акций по продаже тыквы в октябре. Однако в Японии чувство сезона развито острее, имеет эстетическую составляющую — хайку пишутся с обязательным использованием слов, относящихся к сезону. Авторка исследует понятие нагори — продуктов на излёте сезона, поздних, или даже переживших его окончание, а также само современное восприятие сезона. Секигути живёт между культурами в Японии и Франции, обе культуры для меня достаточно экзотичны, и человек картошки и круглогодичных яблок не может не заметить в остром восприятии сезонности влияния ресторанной культуры.
📖 Янник Аллено высказал гипотезу, что «классическое» сочетание зайчатины с можжевеловыми ягодами объясняется тем, что внутренности свежевыпотрошенного зайца источают запах можжевельника, будто пропитанный теплом. Потом об этом забыли, остался лишь рецепт, а связь двух продуктов вошла в традицию.
Однако это не эссе о высокой кулинарии, Секигути интересует понятие нагори и в его метофорическом смысле, как обозначение эмоции, а также наше восприятие времени и сезона вообще.
📖 Спектр значений нагори гораздо шире. Прежде всего, это слово означает след, присутствие, аромат чего-то ушедшего, уже не существующего. Так говорят о городе, сохранившем приметы Средневековья, или о доме, в котором витают вкусы и тени былых жильцов. А еще нагори подразумевает последствия — осложнения или утраты в результате чего-либо, например нагори после землетрясения или болезни.
📖 Бистро называлось «Кюсё», и вот однажды, когда я, как обычно, сидела у стойки, хозяин предложил мне блюдо из овощей, которые, как мне казалось, уже отошли. Заинтригованная, я спросила его об этом, а он ответил так: «Я намного старше вас, моя дорогая, и не знаю, доведется ли мне еще раз отведать эти овощи через год».
📖 Однажды хозяйка ресторанчика, расположенного недалеко от Киото, сказала мне: «У нас весна начинается позже, чем в городе, ведь здесь, в предгорьях, холоднее. Но гости из Киото забывают, что в полутора часах езды климат может быть другим, и удивляются, когда им подают овощи, которые, как им казалось, уже отошли. Что ж, я извиняюсь перед ними и прошу проявить снисходительность к природе».
📖 Весной на полках японских супермаркетов выстраиваются лакомства с ароматом цветов вишни, а потом и ее плодов; осенью продаются булочки и десерты со вкусом каштанов и китайской тыквы… Фабричная еда словно примеряет на себя сезонные черты, которые ей чужды, вместе с тем всё так же гарантируя нам безопасность.
📖 Моду на определенный вкус, в последнее время — кислый, среди прочего тоже подогревает эта символика витальности. И блюда, и вина делают сегодня более кислыми, чем раньше. Прежнее пристрастие к сладким нотам в винах и некоторых кушаньях теперь забыто: сладость — вкус зрелости — нас больше не прельщает. Отныне перевес на стороне летних блюд, салатов, всего, что приготовлено быстро, на пару́, а уж если на огне, то так, чтобы продукт едва прихватился, — не то что раньше, когда ценились рагу и другие кушанья, томившиеся в печи часами.
📖 После тройной катастрофы 11 марта 2011 года, которая спровоцировала аварию на атомной электростанции в Фукусиме, многие японцы обратились к хайку, чтобы высказаться о случившемся. Они оплакивали в стихах разрушенные жизни, молились за души погибших, прибегали к иным подобным мотивам, общим, наверное, для всех мировых литератур. Стремление найти опору в поэтической силе заклинания — тем более со стороны пострадавших — было вполне естественным. Однако то, что в это же самое время словарь хайку пополнился новым сезонным словом — Фукусима-ки, поминовение Фукусимы, — вызвало смешанную реакцию. Да, в циклическом времени «весна вернется снова», но цветы вишни в окрестностях катастрофы непоправимо заражены: обновление невозможно. Люди уже не смогут собирать и пробовать весеннюю зелень, несъедобными будут и плоды, так что птицы, питающиеся ими, отравятся. Теперь, сочиняя хайку об этих местах, придется закрыть глаза на действительность и воспевать — цинично или попросту наивно — то ли нескорое, то ли вообще невозможное возрождение. Насколько понятен литературный обычай сезонного поминовения авторов, покинувших мир в то или иное время года, — в конце концов, все люди смертны, — настолько же неуместен разговор в тех же словах о трагедии Фукусимы. Мало вспоминать о ней раз в году: она еще не завершилась, она требует политических мер и каждодневного размышления.
📖 Однажды мне довелось поговорить об этом с поэтессой традиции хайку, живущей в регионе Канто, вдали от эпицентра катастрофы, которая произошла на северо-востоке Японии. Дело было в 2012 году на парижском Книжном салоне. Когда моя собеседница, будто в невинной надежде на будущее возрождение, упомянула о прекрасных деревьях, которые покрылись цветами на следующий год после аварии в Фукусиме, один из слушателей, кондитер по профессии, тут же вмешался и сказал, что хотя внешне эти деревья не изменились, мы не можем любоваться ими как ни в чем не бывало. До 2011 года ему привозили цветы вишни из тех мест и он сохранял их в соли, а потом вымачивал и использовал для своих мадленок (надо думать, превосходных), но теперь о поставках не может быть и речи. Да, деревья зацветают, как раньше, но нам доступен лишь вид цветов: они потеряли невинность.
📖Между прочим, в истории хайку неоднократно заявляло о себе движение в сторону муки — бессезонья. Так, во время Второй мировой войны сторонники бессезонных хайку часто писали о войне, которая, разумеется, не укладывается в циклическое время сезонов. Встретив осуждение со стороны властей, движение задохнулось, но после войны ожило в новых формах.
📖 Выше я приводила несколько важных дат — вроде 14 июля, — которые сопряжены в традиции хайку с определенными сезонами. Это относится и к другим памятным дням: любая дата, с которой что-то связано, может быть сезонным словом. Есть в хайку и нечто подобное эпитафиям из тех, что во французской поэзии называют Надгробиями. Дата кончины человека может служить основой для стихотворного посвящения: так, летнее сезонное слово отоки, то есть поминовение вишен, связано с памятью об Осаму Дадзае, писателе, покончившем с собой 13 июня 1948 года (один из его рассказов так и называется — Вишни). Для создателей хайку каждый сезон отмечен воспоминаниями об умерших литераторах — поэтах и прозаиках; это вносит в японскую поэтическую традицию интертекстуальность.
Рёко Секигути. Нагори. Тоска по уходящему сезону
📖 Однажды мне довелось поговорить об этом с поэтессой традиции хайку, живущей в регионе Канто, вдали от эпицентра катастрофы, которая произошла на северо-востоке Японии. Дело было в 2012 году на парижском Книжном салоне. Когда моя собеседница, будто в невинной надежде на будущее возрождение, упомянула о прекрасных деревьях, которые покрылись цветами на следующий год после аварии в Фукусиме, один из слушателей, кондитер по профессии, тут же вмешался и сказал, что хотя внешне эти деревья не изменились, мы не можем любоваться ими как ни в чем не бывало. До 2011 года ему привозили цветы вишни из тех мест и он сохранял их в соли, а потом вымачивал и использовал для своих мадленок (надо думать, превосходных), но теперь о поставках не может быть и речи. Да, деревья зацветают, как раньше, но нам доступен лишь вид цветов: они потеряли невинность.
📖Между прочим, в истории хайку неоднократно заявляло о себе движение в сторону муки — бессезонья. Так, во время Второй мировой войны сторонники бессезонных хайку часто писали о войне, которая, разумеется, не укладывается в циклическое время сезонов. Встретив осуждение со стороны властей, движение задохнулось, но после войны ожило в новых формах.
📖 Выше я приводила несколько важных дат — вроде 14 июля, — которые сопряжены в традиции хайку с определенными сезонами. Это относится и к другим памятным дням: любая дата, с которой что-то связано, может быть сезонным словом. Есть в хайку и нечто подобное эпитафиям из тех, что во французской поэзии называют Надгробиями. Дата кончины человека может служить основой для стихотворного посвящения: так, летнее сезонное слово отоки, то есть поминовение вишен, связано с памятью об Осаму Дадзае, писателе, покончившем с собой 13 июня 1948 года (один из его рассказов так и называется — Вишни). Для создателей хайку каждый сезон отмечен воспоминаниями об умерших литераторах — поэтах и прозаиках; это вносит в японскую поэтическую традицию интертекстуальность.
Рёко Секигути. Нагори. Тоска по уходящему сезону