13. Лидия Чуковская. Софья Петровна. 1939
Читала, не имея ни малейшего понятия о чём эта книга - просто открыла и увлеклась языком. Я не уверена, задумывала ли Лидия Корнеевна в этой повести такой саспенз, или это результат предыдущего читательского опыта, но с ужасом ждать боли начинаешь сразу.
Софья Петровна ещё помнит старую жизнь: её с сыном комната в коммуналке - это комната квартиры, которая когда-то принадлежала её семье целиком. Однако она не считает себя ограбленной. Сын говорит ей, разве это справедливо, что раньше у нас было так много, а у других ничего, и она соглашается. Она верит в советский идеал, она впервые устраивается на работу и узнает радость труда, она начинает ходить на партсобрания... Читать без ожидания нарастающего ощущения грядущей катастрофы невозможно. Катастрофа наступает.
📖 Многое узнала Софья Петровна за эти две недели — она узнала, что записываться в очередь следует с вечера, с одиннадцати или с двенадцати, и каждые два часа являться на перекличку, но лучше не уходить совсем, а то тебя могут вычеркнуть; что непременно надо брать с собой теплый платок, надевать валенки, потому что даже в оттепель с трех часов ночи и до шести утра будут мерзнуть ноги и все тело охватит мелкая дрожь; она узнала, что списки отнимают сотрудники НКВД и того, кто записывает, уводят в милицию; что в прокуратуру надо ходить в первый день шестидневки и там принимают не по буквам, а всех, а на Шпалерной ее буква 7-го и 20-го (в первый раз она попала в свой день каким-то чудом); что семьи осужденных высылают из Ленинграда и путевка — это направление не в санаторий, а в ссылку; что на Чайковской справки выдает краснолицый старик с пушистыми, как у кота, усами, а в прокуратуре — мелкозавитая остроносая барышня; что на Чайковской надо предъявлять паспорт, а на Шпалерной нет; узнала, что среди разоблаченных врагов много латышей и поляков — и вот почему в очереди так много латышек и полек. Она научилась с первого взгляда догадываться, кто на Чайковской не прохожий вовсе, а стоит в очереди, она даже в трамвае по глазам узнавала, кто из женщин едет к железным воротам тюрьмы. Она научилась ориентироваться во всех парадных и черных лестницах набережной и с легкостью находила женщину со списком, где бы та ни пряталась. Она знала уже, выходя из дому после краткого сна, что на улице, на лестнице, в коридоре, в зале — на Чайковской, на набережной, в прокуратуре — будут женщины, женщины, женщины, старые и молодые, в платках и в шляпах, с грудными детьми и с трехлетними и без детей — плачущие от усталости дети и тихие, испуганные, немногословные женщины, — и, как когда-то в детстве, после путешествия в лес, закрыв глаза, она видела ягоды, ягоды, ягоды, так теперь, когда она закрывала глаза, она видела лица, лица, лица…
Лидия Чуковская о себе:
📖 Я родилась в Петербурге в 1907 году. Окончив среднюю школу в 1924-м, поступила на Государственные курсы при Институте истории искусств. С 1928 года начала работать в Ленинградском отделении Детиздата, руководимом С. Я. Маршаком. Как и для многих, работа в «маршаковской редакции» явилась для меня истинной школой литературы. Однако в 1937 г. редакция была объявлена «вредительской группой», некоторые ее члены арестованы, многие из окружающих погибли. В том же 1937-м арестовали, а в 1938-м расстреляли моего мужа, физика-теоретика М. П. Бронштейна. Из моих работ, появившихся в Москве, существенными представляются мне «В лаборатории редактора» (1963) и книга о «Былом и думах» Герцена (1966). В 1939-40 гг., по свежим следам событий, мною была написана повесть «Софья Петровна», опубликованная в 1965-м на Западе. Там же в 1972 г. напечатана повесть «Спуск под воду», написанная в 1949-57 гг., а затем «Записки об Анне Ахматовой» и сборник статей в защиту незаконно гонимых — «Открытое слово». В 1974 году меня исключили из Союза писателей. Ни одна моя строка не печаталась дома, самое имя было запрещено. На Западе вышла книга «Процесс исключения» (1979). Только с 1988 года мои статьи и книги снова начали печататься в Москве и Ленинграде.
Читала, не имея ни малейшего понятия о чём эта книга - просто открыла и увлеклась языком. Я не уверена, задумывала ли Лидия Корнеевна в этой повести такой саспенз, или это результат предыдущего читательского опыта, но с ужасом ждать боли начинаешь сразу.
Софья Петровна ещё помнит старую жизнь: её с сыном комната в коммуналке - это комната квартиры, которая когда-то принадлежала её семье целиком. Однако она не считает себя ограбленной. Сын говорит ей, разве это справедливо, что раньше у нас было так много, а у других ничего, и она соглашается. Она верит в советский идеал, она впервые устраивается на работу и узнает радость труда, она начинает ходить на партсобрания... Читать без ожидания нарастающего ощущения грядущей катастрофы невозможно. Катастрофа наступает.
📖 Многое узнала Софья Петровна за эти две недели — она узнала, что записываться в очередь следует с вечера, с одиннадцати или с двенадцати, и каждые два часа являться на перекличку, но лучше не уходить совсем, а то тебя могут вычеркнуть; что непременно надо брать с собой теплый платок, надевать валенки, потому что даже в оттепель с трех часов ночи и до шести утра будут мерзнуть ноги и все тело охватит мелкая дрожь; она узнала, что списки отнимают сотрудники НКВД и того, кто записывает, уводят в милицию; что в прокуратуру надо ходить в первый день шестидневки и там принимают не по буквам, а всех, а на Шпалерной ее буква 7-го и 20-го (в первый раз она попала в свой день каким-то чудом); что семьи осужденных высылают из Ленинграда и путевка — это направление не в санаторий, а в ссылку; что на Чайковской справки выдает краснолицый старик с пушистыми, как у кота, усами, а в прокуратуре — мелкозавитая остроносая барышня; что на Чайковской надо предъявлять паспорт, а на Шпалерной нет; узнала, что среди разоблаченных врагов много латышей и поляков — и вот почему в очереди так много латышек и полек. Она научилась с первого взгляда догадываться, кто на Чайковской не прохожий вовсе, а стоит в очереди, она даже в трамвае по глазам узнавала, кто из женщин едет к железным воротам тюрьмы. Она научилась ориентироваться во всех парадных и черных лестницах набережной и с легкостью находила женщину со списком, где бы та ни пряталась. Она знала уже, выходя из дому после краткого сна, что на улице, на лестнице, в коридоре, в зале — на Чайковской, на набережной, в прокуратуре — будут женщины, женщины, женщины, старые и молодые, в платках и в шляпах, с грудными детьми и с трехлетними и без детей — плачущие от усталости дети и тихие, испуганные, немногословные женщины, — и, как когда-то в детстве, после путешествия в лес, закрыв глаза, она видела ягоды, ягоды, ягоды, так теперь, когда она закрывала глаза, она видела лица, лица, лица…
Лидия Чуковская о себе:
📖 Я родилась в Петербурге в 1907 году. Окончив среднюю школу в 1924-м, поступила на Государственные курсы при Институте истории искусств. С 1928 года начала работать в Ленинградском отделении Детиздата, руководимом С. Я. Маршаком. Как и для многих, работа в «маршаковской редакции» явилась для меня истинной школой литературы. Однако в 1937 г. редакция была объявлена «вредительской группой», некоторые ее члены арестованы, многие из окружающих погибли. В том же 1937-м арестовали, а в 1938-м расстреляли моего мужа, физика-теоретика М. П. Бронштейна. Из моих работ, появившихся в Москве, существенными представляются мне «В лаборатории редактора» (1963) и книга о «Былом и думах» Герцена (1966). В 1939-40 гг., по свежим следам событий, мною была написана повесть «Софья Петровна», опубликованная в 1965-м на Западе. Там же в 1972 г. напечатана повесть «Спуск под воду», написанная в 1949-57 гг., а затем «Записки об Анне Ахматовой» и сборник статей в защиту незаконно гонимых — «Открытое слово». В 1974 году меня исключили из Союза писателей. Ни одна моя строка не печаталась дома, самое имя было запрещено. На Западе вышла книга «Процесс исключения» (1979). Только с 1988 года мои статьи и книги снова начали печататься в Москве и Ленинграде.
14. Adrian Tchaikovsky. Elder race. 2021
It’s ridiculous, isn’t it? Primitive, savage beliefs in a people who once walked the stars.
Увидела на канале @not_only_dragons
Дочитала рецензию до того момента, когда становится ясно, что старый колдун из старой-старой башни, которого призывает на помощь наслушавшаяся историй младшая принцесса - это антрополог с другой планеты и немедленно побежала читать. Открывая, думала, мол, ну явно можно расслабиться и не ждать ретравматизации от истории про трудности бытия богом, правда? Конечно, правда, но, с другой стороны, сказки для младших научных сотрудников и занимательной инопланетной антропологии тоже не оказалось. И сентиментальность сеттинга (принцесса просит сказочного чародея побороть зло, как она читала в сказках), и юмор ситуации (инопланетный антрополог) автор снимает депрессией главного героя. Это действует, потому что, во-первых, у того вполне есть повод для депрессии, а, во-вторых, ментальное состояние сделало его плохим антропологом.
Чайковски пишет историю с перемежающимися pov принцессы и колдуна, и при том, что он не меняет языка для того, чтобы писать их голоса, у него получается создать картину полной изоляции и непонимания. Колдун говорит на устаревшей версии местного языка и коммуникация постоянно проваливается, и от его незнания местных обычаев, и от отсутствия слов для того, что он пытается донести. Это ощущение изоляции веселья не добавляет. Очень интересно выглядит глава, в которой чародей срывает покров с экзистенциальной драмы происхождения местной расы, - Чайковски приводит слева то, что герой хотел сказать, а справа, то какие доступные в языке слова ему пришлось использовать - в итоге, из-за отсутсвия в языке слов, смысл и вес произошедшего не доходит.
Повесть - иллюстрация кларковского "Любая достаточно развитая технология неотличима от магии" с упором на отсутствие языка.
📖 I am, frankly, not only the last but the worst anthropologist. I’m lucky nobody is coming back to read my reports. I’d be on the first ship home.
📖 She drew her sword, feeling only a great weight of hopelessness. Nyrgoth had told her this could not be ended with a blade and now she saw he was right. But a blade was all she had.
She took three steps towards the arch, fighting the world and herself for each one. “I will do this,” she swore. “I am Lynesse Fourth Daughter. I am my mother’s disappointment and my sisters’ mockery, and I have no purpose but this. I will save the world. Come out and fight me, demon!"
📖 They think I’m a wizard. They think I’m a fucking wizard. That’s what I am to them, some weird goblin man from another time with magic powers. And I literally do not have the language to tell them otherwise. I say, “scientist,” “scholar,” but when I speak to them, in their language, these are both cognates for “wizard.” I imagine myself standing there speaking to Lyn and saying, “I’m not a wizard; I’m a wizard, or at best a wizard.” It’s not funny. I have lived a long, long life and it has meant nothing, and now I’m on a fucking quest with a couple of women who don’t understand things like germs or fusion power or anthropological theories of value.
Притом, что книга депрессивненькая, написана не без юмора, я пару раз хохотнула. Проблема только в моих неудовлетворенных романтических ожиданиях.
It’s ridiculous, isn’t it? Primitive, savage beliefs in a people who once walked the stars.
Увидела на канале @not_only_dragons
Дочитала рецензию до того момента, когда становится ясно, что старый колдун из старой-старой башни, которого призывает на помощь наслушавшаяся историй младшая принцесса - это антрополог с другой планеты и немедленно побежала читать. Открывая, думала, мол, ну явно можно расслабиться и не ждать ретравматизации от истории про трудности бытия богом, правда? Конечно, правда, но, с другой стороны, сказки для младших научных сотрудников и занимательной инопланетной антропологии тоже не оказалось. И сентиментальность сеттинга (принцесса просит сказочного чародея побороть зло, как она читала в сказках), и юмор ситуации (инопланетный антрополог) автор снимает депрессией главного героя. Это действует, потому что, во-первых, у того вполне есть повод для депрессии, а, во-вторых, ментальное состояние сделало его плохим антропологом.
Чайковски пишет историю с перемежающимися pov принцессы и колдуна, и при том, что он не меняет языка для того, чтобы писать их голоса, у него получается создать картину полной изоляции и непонимания. Колдун говорит на устаревшей версии местного языка и коммуникация постоянно проваливается, и от его незнания местных обычаев, и от отсутствия слов для того, что он пытается донести. Это ощущение изоляции веселья не добавляет. Очень интересно выглядит глава, в которой чародей срывает покров с экзистенциальной драмы происхождения местной расы, - Чайковски приводит слева то, что герой хотел сказать, а справа, то какие доступные в языке слова ему пришлось использовать - в итоге, из-за отсутсвия в языке слов, смысл и вес произошедшего не доходит.
Повесть - иллюстрация кларковского "Любая достаточно развитая технология неотличима от магии" с упором на отсутствие языка.
📖 I am, frankly, not only the last but the worst anthropologist. I’m lucky nobody is coming back to read my reports. I’d be on the first ship home.
📖 She drew her sword, feeling only a great weight of hopelessness. Nyrgoth had told her this could not be ended with a blade and now she saw he was right. But a blade was all she had.
She took three steps towards the arch, fighting the world and herself for each one. “I will do this,” she swore. “I am Lynesse Fourth Daughter. I am my mother’s disappointment and my sisters’ mockery, and I have no purpose but this. I will save the world. Come out and fight me, demon!"
📖 They think I’m a wizard. They think I’m a fucking wizard. That’s what I am to them, some weird goblin man from another time with magic powers. And I literally do not have the language to tell them otherwise. I say, “scientist,” “scholar,” but when I speak to them, in their language, these are both cognates for “wizard.” I imagine myself standing there speaking to Lyn and saying, “I’m not a wizard; I’m a wizard, or at best a wizard.” It’s not funny. I have lived a long, long life and it has meant nothing, and now I’m on a fucking quest with a couple of women who don’t understand things like germs or fusion power or anthropological theories of value.
Притом, что книга депрессивненькая, написана не без юмора, я пару раз хохотнула. Проблема только в моих неудовлетворенных романтических ожиданиях.
📖 Дверь снова с тем же грохотом закрывается, шаги гулко удаляются в сторону, и я произношу спокойным голосом, обращаясь к стоящей у стены молодой женщине:
— Здравствуйте, товарищ!
Она еще несколько секунд продолжает стоять у стены в той же позе, в которой я ее застала. Она красива, одета в дорогое изящное котиковое пальто, на фоне которого эффектно выделяются ее золотистые волосы. Потом она вглядывается в меня внимательно, тревожно, как бы ища в моем лице ответа на какой-то вопрос, затем грустно улыбается и говорит:
— Здравствуйте. Садитесь вот сюда, на табуретку. Пальто не снимайте. Здесь холодно… Вы так спокойны… У вас, наверное, дома никто не остался?
— Дети… Трое детей. Два родных сына и падчерица. Маленькому четыре с половиной года.
— Несчастье-то какое! Бедная вы моя!
Она стремительно приближается ко мне, приседает на корточки и опять устремляет прямо в мои глаза тот же пытливый взгляд.
— О чем вы хотите спросить меня?
Секунду она колеблется, потом берет меня за обе руки и, смеясь, говорит:
— И спрашивать не буду. Сама вижу. Вы хорошая. Дело в том, что я все время боюсь, как бы ко мне шпионку не подсадили, которая будет меня выспрашивать, чтобы я на себя наговаривала и на папу. Папа ведь мой тоже здесь сидит. И брат… А мама совсем одна осталась. Больная. У нее руки покалечены после нападения хунхузов.
Я пока еще ничего не понимаю. То, что говорит эта молодая женщина, так далеко от моего замкнутого мирка научной и литературной партийной интеллигенции. Заграничница, что ли? Что это она говорит про хунхузов? Но ответное чувство симпатии возникает во мне. Это красивое простодушное лицо, прямо смотрящие карие глаза не могут принадлежать плохому человеку. И я пожимаю протянутые мне тонкие руки. Говорю успокоительно:
— Нет, я не шпионка. Я ни о чем не буду вас спрашивать. Вы можете мне ничего о себе не рассказывать, если не хотите. А я вам о себе расскажу все. Чтобы вы меня не боялись. Ведь мы вместе в таком страшном несчастье… Меня зовут Женей. Зовите меня так, хоть вы и моложе меня. А вас как?
Ее звали Ляма Шапель. Настоящее ее имя было Лидия, но за ней закрепилось то имя, которым она сама называла себя в младенчестве.
— Я кавежединка.
— Кто?
Я явно не знала ни такой профессии, ни такой национальности. Пройдет еще несколько месяцев, и я столкнусь в Бутырской тюрьме с десятками людей, называющих себя этим страшным словом. Короче — это были русские люди, по большей части квалифицированные рабочие, служившие на Китайско-восточной железной дороге и приехавшие на Советскую Родину после того, как дорога была нами продана. Многие из них прожили там по многу лет и возвращались на родину с чувством глубокого волнения, любви и желания хорошо поработать. Почти все они были арестованы как шпионы, всем предъявлялись чудовищные обвинения в том, что они якобы "завербованы" японской или маньчжурской разведкой.
Ляме было двадцать два года. Она окончила гимназию в Харбине и работала машинисткой в железнодорожной конторе. Отец ее был старым железнодорожником. Брат старше ее на несколько лет, сочувствовал коммунистам, подвергался репрессиям в Маньчжурии, приехал на несколько лет до всей основной семьи в СССР и поселился под Казанью в промышленном городке Зеленодольске. Ляма с отцом и матерью приехали к нему только после продажи КВЖД, несколько месяцев назад. Уже месяц, как ее, отца и брата арестовали. Всех обвиняют в шпионаже.
— Целый роман сочинили! Не переживет папа. Сердце у него слабое. А мама, я уже говорила вам, не сможет себе на хлеб заработать. Ее хунхузы изуродовали, пальцы на руках перебили.
Евгения Гинзбург. Крутой маршрут.
"... сведений, отнесенных НКВД СССР к государственной тайне, актуальность которых сохраняется по настоящее время" 2014 год.
— Здравствуйте, товарищ!
Она еще несколько секунд продолжает стоять у стены в той же позе, в которой я ее застала. Она красива, одета в дорогое изящное котиковое пальто, на фоне которого эффектно выделяются ее золотистые волосы. Потом она вглядывается в меня внимательно, тревожно, как бы ища в моем лице ответа на какой-то вопрос, затем грустно улыбается и говорит:
— Здравствуйте. Садитесь вот сюда, на табуретку. Пальто не снимайте. Здесь холодно… Вы так спокойны… У вас, наверное, дома никто не остался?
— Дети… Трое детей. Два родных сына и падчерица. Маленькому четыре с половиной года.
— Несчастье-то какое! Бедная вы моя!
Она стремительно приближается ко мне, приседает на корточки и опять устремляет прямо в мои глаза тот же пытливый взгляд.
— О чем вы хотите спросить меня?
Секунду она колеблется, потом берет меня за обе руки и, смеясь, говорит:
— И спрашивать не буду. Сама вижу. Вы хорошая. Дело в том, что я все время боюсь, как бы ко мне шпионку не подсадили, которая будет меня выспрашивать, чтобы я на себя наговаривала и на папу. Папа ведь мой тоже здесь сидит. И брат… А мама совсем одна осталась. Больная. У нее руки покалечены после нападения хунхузов.
Я пока еще ничего не понимаю. То, что говорит эта молодая женщина, так далеко от моего замкнутого мирка научной и литературной партийной интеллигенции. Заграничница, что ли? Что это она говорит про хунхузов? Но ответное чувство симпатии возникает во мне. Это красивое простодушное лицо, прямо смотрящие карие глаза не могут принадлежать плохому человеку. И я пожимаю протянутые мне тонкие руки. Говорю успокоительно:
— Нет, я не шпионка. Я ни о чем не буду вас спрашивать. Вы можете мне ничего о себе не рассказывать, если не хотите. А я вам о себе расскажу все. Чтобы вы меня не боялись. Ведь мы вместе в таком страшном несчастье… Меня зовут Женей. Зовите меня так, хоть вы и моложе меня. А вас как?
Ее звали Ляма Шапель. Настоящее ее имя было Лидия, но за ней закрепилось то имя, которым она сама называла себя в младенчестве.
— Я кавежединка.
— Кто?
Я явно не знала ни такой профессии, ни такой национальности. Пройдет еще несколько месяцев, и я столкнусь в Бутырской тюрьме с десятками людей, называющих себя этим страшным словом. Короче — это были русские люди, по большей части квалифицированные рабочие, служившие на Китайско-восточной железной дороге и приехавшие на Советскую Родину после того, как дорога была нами продана. Многие из них прожили там по многу лет и возвращались на родину с чувством глубокого волнения, любви и желания хорошо поработать. Почти все они были арестованы как шпионы, всем предъявлялись чудовищные обвинения в том, что они якобы "завербованы" японской или маньчжурской разведкой.
Ляме было двадцать два года. Она окончила гимназию в Харбине и работала машинисткой в железнодорожной конторе. Отец ее был старым железнодорожником. Брат старше ее на несколько лет, сочувствовал коммунистам, подвергался репрессиям в Маньчжурии, приехал на несколько лет до всей основной семьи в СССР и поселился под Казанью в промышленном городке Зеленодольске. Ляма с отцом и матерью приехали к нему только после продажи КВЖД, несколько месяцев назад. Уже месяц, как ее, отца и брата арестовали. Всех обвиняют в шпионаже.
— Целый роман сочинили! Не переживет папа. Сердце у него слабое. А мама, я уже говорила вам, не сможет себе на хлеб заработать. Ее хунхузы изуродовали, пальцы на руках перебили.
Евгения Гинзбург. Крутой маршрут.
"... сведений, отнесенных НКВД СССР к государственной тайне, актуальность которых сохраняется по настоящее время" 2014 год.
Prometa.pro запостила статью https://t.me/prometa/2087 про то как работает нейронка MidJourney, рисующая картинки с текстового описания. Я понимаю, что скоро сгенерированные изображения будут встречать нас на книжных обложках, в рекламе и журнальных иллюстациях, от всех художников и дизайнеров будет требоваться владение этими техниками, а приложения в наших телефонах будут предлагать еще более ужасающе-реальные фильтры, но пока наши впечатления ещё свежи, хочу вам показать какие работы диджитал-художник Edward Denton создает в соавторстве (зачёркнуто) с использованием MidJourney AI
Не могла не попробовать сделать аватары каналу в нейросети. Млею от восторга
15. Птица по имени...
Купила в прошлом году в магазинчике Эрмитажа, пока слонялась по аэропорту в ожидании пересадки. Это ин-фолио книжечка с репродукциями картин, точнее, их деталей с птицами. Книжица разделена на главы по видам птиц, каждая с текстом и иллюстрациями.
Удовольствие огромное. Я люблю сборники репродукций. Кажется, меня во многом сформировали как личность сборники репродукции Эрмитажа и Русского музея, которые я обожала в детстве. Столичный житель может пойти и посмотреть на великое искусство в выходной день - какая привилегия! - а какой визуальный опыт жителя маленького российского городка, да ещё и во времена до интернета? А даже и с интернетом, поисковый запрос нужно сначала не только сформулировать, но и сформировать. Альбомы репродукций - великое дело. Неожиданностью для меня стало, что тексты в этом издании не довесок к картинам, а ценны и интересны сами по себе, книгу интересно читать.
Купила в прошлом году в магазинчике Эрмитажа, пока слонялась по аэропорту в ожидании пересадки. Это ин-фолио книжечка с репродукциями картин, точнее, их деталей с птицами. Книжица разделена на главы по видам птиц, каждая с текстом и иллюстрациями.
Удовольствие огромное. Я люблю сборники репродукций. Кажется, меня во многом сформировали как личность сборники репродукции Эрмитажа и Русского музея, которые я обожала в детстве. Столичный житель может пойти и посмотреть на великое искусство в выходной день - какая привилегия! - а какой визуальный опыт жителя маленького российского городка, да ещё и во времена до интернета? А даже и с интернетом, поисковый запрос нужно сначала не только сформулировать, но и сформировать. Альбомы репродукций - великое дело. Неожиданностью для меня стало, что тексты в этом издании не довесок к картинам, а ценны и интересны сами по себе, книгу интересно читать.
16. Николай Эппле. Неудобное прошлое. 2020
Говорят, сейчас все читают Эппле и Ханну Арендт. Ничего удивительного. Я начинала в прошлом году ( тут писала как обнаружила себя в непосредственной близости от могилы на 10 000 человек), сейчас решила дочитать.
Очень хорошая книга, лишает невежественного убеждения в исключительности российской беды, описывает разные варианты работы с народной памятью. Если вас за последние месяцы не накрыло тенью страниц этой книги, и вы избежали бесконечных разговоров и пересказов, то у меня для вас три прекрасные ссылки. Добрую службу они сослужат и тем, кого книга интересует, но кто готов уже признать, что сам её читать не станет.
1. Интервью Гордеевой с Эппле
https://youtu.be/T7UEcXDZiWU
1. Подкаст heresy hub про “неудобное прошлое”
https://on.soundcloud.com/w5Dt
3. Статья про открытие музея Сталина в деревне Хорошево Тверской области в 2015 году. Это великий текст от одного из лучших медиа страны, и если вы сегодня прочитаете одну вещь, то пусть это будет он.
https://takiedela.ru/2015/10/stalin/
Говорят, сейчас все читают Эппле и Ханну Арендт. Ничего удивительного. Я начинала в прошлом году ( тут писала как обнаружила себя в непосредственной близости от могилы на 10 000 человек), сейчас решила дочитать.
Очень хорошая книга, лишает невежественного убеждения в исключительности российской беды, описывает разные варианты работы с народной памятью. Если вас за последние месяцы не накрыло тенью страниц этой книги, и вы избежали бесконечных разговоров и пересказов, то у меня для вас три прекрасные ссылки. Добрую службу они сослужат и тем, кого книга интересует, но кто готов уже признать, что сам её читать не станет.
1. Интервью Гордеевой с Эппле
https://youtu.be/T7UEcXDZiWU
1. Подкаст heresy hub про “неудобное прошлое”
https://on.soundcloud.com/w5Dt
3. Статья про открытие музея Сталина в деревне Хорошево Тверской области в 2015 году. Это великий текст от одного из лучших медиа страны, и если вы сегодня прочитаете одну вещь, то пусть это будет он.
https://takiedela.ru/2015/10/stalin/
Бесобой vol.2, который я хочу почитать: изумительно красивый и продуманный мир, адский город Дит, демоны:
Бесобой vol.1, который нужно прочитать, чтобы дойти до vol.2 и понимать, о чем там речь:
17. Джойс Кэрол Оутс. Опасности путешествий во времени. 2018
Аннотация:
📖 Америка недалекого будущего в изображении Оутс сродни Гилеаду из «Рассказа служанки» Маргарет Этвуд. Границы на замке; тотальная слежка; любые попытки инакомыслия караются жестоко и немедленно. Кому как не юной Адриане Штроль, дочери государственного преступника, это знать? Однако молодость и самоуверенность приводят к трагической ошибке. Слишком смелая речь на выпускном балу карается ссылкой на восемьдесят лет в прошлое, где нет мобильников, компьютеров, семьи, друзей.
Такая интригующая аннотация и такая скучная схематичная книжка. Стандартные антиутопические штаты америки со слежкой и репрессиями, грустная и запуганная главная героиня, уныло торчащая в прошлом. Весь сюжет в том, что Адриана влюбляется в своего преподавателя, каким-то образом угадывая в нём такого же ссыльного прошлое, страдает по нему всю книжку, потом происходит развязка и смирение. Смысла я не увидела вообще.
Аннотация:
📖 Америка недалекого будущего в изображении Оутс сродни Гилеаду из «Рассказа служанки» Маргарет Этвуд. Границы на замке; тотальная слежка; любые попытки инакомыслия караются жестоко и немедленно. Кому как не юной Адриане Штроль, дочери государственного преступника, это знать? Однако молодость и самоуверенность приводят к трагической ошибке. Слишком смелая речь на выпускном балу карается ссылкой на восемьдесят лет в прошлое, где нет мобильников, компьютеров, семьи, друзей.
Такая интригующая аннотация и такая скучная схематичная книжка. Стандартные антиутопические штаты америки со слежкой и репрессиями, грустная и запуганная главная героиня, уныло торчащая в прошлом. Весь сюжет в том, что Адриана влюбляется в своего преподавателя, каким-то образом угадывая в нём такого же ссыльного прошлое, страдает по нему всю книжку, потом происходит развязка и смирение. Смысла я не увидела вообще.
