​57. Евгения Ярославская-Маркон. Автобиография.

Это 39 страниц, написанных в карцере соловецкого лагеря.

📖 За Александра Ярославского -- не только как за любимого, -- как за соратника, как за однодельца, -- как за "клиента" (выражаясь по-нашему, по-блатному), а прежде всего как за гениального поэта, загубленного вашею бездарностью -- клянусь я отомстить!.. И не только за него -- за расстрелянных поэтов: -- Гумилева, Льва Черного, загадочного Фаина, -- за затравленного и доведенного до самоубийства, Есенина!.. И еще клянусь отомстить за того несчастного стрелка, чья рука поднялась, чтобы дулом нагана выключить гениальный ток мысли из мудрого мозга Александра Ярославского, -- за всех расстреливающих стрелков, под гипнозом ваших лицемерных, лживо-революционных слов, идущих беспечно на преступление наемного или подневольного убийства, -- за всех их "не ведающих, что творят" клянусь отомстить словом и кровью... И клятву эту я исполню, если только, разумеется, этой моей "автобиографии" не суждено стать "автонекрологом"...

Евгения Исааковна была не из невинно-репрессированных. Меньшевичка, левая оппозиция, она критиковала советскую власть, а после ареста мужа, поэта и писателя-биокосмиста Ярославского, по идейным соображениям "ушла в шпану", научилась воровать и арестована была уже за уголовные преступления. (Ничто из этого не означает, конечно, что она заслуживала советского лагеря и расстрела на секирке).

Дерзкая, яркая, смелая. Читать её автобиографию ужасно интересно. Спасибо Елене за то что рассказала про эту женщину в канале "Своя комната" (@svoyakomnata).

📖 Устраиваемся спать; я -- на одной скамейке, он -- на соседней... Только засыпаю, как просыпаюсь от чьего-то непрошенного объятья; передо мною -- длинный верзила, прилично одетый и изрядно пьяный... Упрашиваю его не приставать ко мне. На помощь мне приходит мой маленький сосед: -- "Ты эту тетеньку не обижай, -- она не "гулящая", она только газетами торгует!.. -- "А ты кто еще такой, чтобы заступаться? -- Или ты может сам ее -- ... Смотри, -- я тебе всю морду искровеню -- щенку!.." -- "Как бы тебе самому от меня не попало!!!" -- важно вставляет мальчик и затем хвастается мне на ухо: -- "Ты ничего не бойся, -- у меня "финка" есть..."

📖 В 1923 г. (в марте), прожив с Ярославским ровно три месяца, -- попала я под поезд и мне пришлось ампутировать ступни обоих ног, -- событие настолько для меня ничтожное, что я чуть было не забыла о нем упомянуть в своей автобиографии; в самом деле, -- что значит потеря нижних конечностей, по сравнению с такою большою любовью как наша, -- перед таким всеослепляющим счастьем, как наше?!

Мне показалось интересным, что эта яростная женщина не мыслила для себя какой-то карьеры и самостоятельной жизни, кроме как "мужней женой" и счастлива была не писать не что-то своё, а быть машинисткой мужа.

📖 В 1922 году я наскоро окончила университет, -- учиться и учиться уже утомило, исполнилось мне 20 лет, -- просто и откровенно хотелось замуж...
Хотелось полюбить человека всеми помыслами, без остатка, -- ласкать его, стряпать ему обед...

📖 А бессонные, непостижимо-прекрасные для того, кто не испытал, -- творческие ночи, когда он диктовал мне свои произведения... Творил он совершенно иррационально, исключительно по настроению; больше всего он любил творить ночью, когда печка в комнате топится; отвернется, бывало, к печке, закроет глаза руками и диктует, диктует, словно прислушиваясь к чьему-то голосу -- голосу стихии -- голосу внутреннего ритма ли? -- Я уже упоминала как он любил тишину, безмолвие, этому настроению посвящено стихотворение его "Пауза", имевшее большой успех за границей, переведенное на немецкий и английский языки... Нужно было пережить, чтобы постигнуть все наслаждение нашего совместного творчества, то есть творил, собственно говоря, один он, я исполняла чисто техническую роль, выстукивая на машинке, но он меня вводил за собой в свое творчество...

#нехудожка #женщина_автор

Когда в лагере зачитали приказ о "осуждении к высшей мере социальной защиты -- расстрелу", в котором была и фамилия её мужа, Ярославская закричала, что "палачам, извергам, кровопийцам" будет мстить. Вскоре она попыталась камнем убить начальника лагеря Успенского, за что была приговорена к расстрелу.
В книжке с её автобиографией есть приложение - отрывок из воспоминаний охранника, видевшего её казнь.

Никогда не забуду этого ужаса, даже если бы и хотел забыть. Как раз в этот день я был наряжен в караул на Секирную. До сих пор удавалось брать иные посты, а тут не вышло. Пришлось идти.
Пост у дверей, у притвора церковного. Оттуда выводили смертников, а стреляли в ограде. Человек восемь охранников принимали трупы, еще теплые, еще конвульсирующие, на подводы и увозили. Посмотрели бы вы на охранников-то: лица на них не было, -- глаза растерянные, движения бестолковые, -- совсем не в себе люди. Нагрузят воз теплым трупьем и как сумасшедшие гонят лошадей под гору, поскорей бы убраться подальше от сухого щелканья выстрелов. Ведь каждый этот выстрел обозначал расставание живой души с мертвым телом. Стреляли часа два. Восемь палачей и сам Успенский.

...

-- Помирать будем. Молитву бы на исход души. -- Рыжий бородач встрепенулся, словно только проснулся. Xотел было перекреститься, но крепко связаны руки сзади. Еще раз дернул руки, и по лицу прошла судорога.
-- Не терпит антихрист креста, руки вяжет. Крестись, братья, умом.

...

Слышу: снаружи топот. Идут палачи. Сильная рука рванула тяжелую дверь, и первым вошел палач-любитель, сам начальник лагеря, товарищ Успенский. Пожаловал лично расправиться с женщиной за камень...
Еще не отзвучали слова молитвы, еще шепчут их бледные губы смертников. Успенского как обухом ударил этот шепот. Он повел плечами, нервно вынул наган и опять положил его в карман, прошел вдоль притвора в правый угол. Казалось -- для него эти мужики, умирающие за веру, шепчущие слова молитвы, стали вдруг ненавистны, ибо всякое сопротивление его раздражало, как быка красная тряпка. Он привык видеть смертников бледными, трепещущими, уже наполовину ушедшими душой в иной мир. Шепот молитвы и сама молитва сковывали этих серых людей в одном стремлении и на Успенского повеяло холодком. Ведь не палачем же он на белый свет родился, где-то в душе должны быть следы прошлого.
...
Им овладело нервное настроение. Желая скрыть свое состояние, он закурил и через плечо бросил палачам распоряжение.
Тем временем Ярославская пришла в себя. С трудом, опираясь на стенку, встала и -- прямо к Успенскому. А тот словно обрадовался случаю выскочить из жути, обругал ее самыми последними словами.

-- Что? Теперь и тебе туда же дорога, как и твоему мужу. Вот из этого самого нагана я всадил пулю в дурацкую башку твоего Ярославского.

Женщина как закричит, как задергает руками. А Успенский смотрит и смеется судорожным, наигранным смехом. Врет: совсем ему не весело.

-- Развяжи мне руки, развяжи, падаль паршивая! -- в истерике орала Ярославская, пятясь к Успенскому задом, словно ожидая, будто он и впрямь развяжет ей связанные сзади руки. Потом вдруг круто повернулась, истерически завизжала и плюнула ему прямо в лицо.

Успенский сделался страшен. Выплевывая ругательства, он оглушил женщину рукоятью нагана и, упавшую без чувств, стал топтать ногами.

Началось... Брали с краю и уводили. Самого расстрела я не видал, слышал только сухие выстрелы палачей и неясный говор. Да порой вскрик кого-либо из убиваемых: -- Будь проклят антихрист!..

Про секирную есть замечательная статья, я очень рекомендую её прочитать. Точнее, статья про Дмитриева, можно её просто перемотать к главке "Секирка", но она стоит того, чтобы читать её полностью.

​58. Евгения Ярославская-Маркон. По городам и весям.

Это заметки, написанные Евгенией Исааковной в разных советских городах, по которым она проехала с мужем в 1922-26 годах, читая лекции на антирелигиозной и литературные темы (точнее, она порой была со-докладчицей, лекции читал Ярославский).

Удивительные истории о жизни и быте маленьких советских городков того времени. Следует, конечно, помнить, что они написаны оппозиционеркой большевиков и режима, но, думаю, даже со скидкой на необъективность, они представляют из себя прекраснейший документ эпохи.

Хочу выбрать цитаты, но выходит, что стоит постить сюда целыми главами, пока не запощу всю книжку целиком. Детский дом! курорт! трактир! Ташкент! женский монастырь! Всё дико интересно.

📖 Можно сказать с уверенностью, что никогда еще, с самого времени протопопа Аввакума, — не жила страна — (вернее, низы ее) — такой интенсивной религиозно-философской жизнью, как сейчас. «Мертвая» церковь, «живая» церковь, «единая церковь» (о ней — в другой раз), сектанты всех толков — сколько сомнений, сколько исканий… И не только у стариков — часть молодежи тоже ушла в религиозное движение. Существует даже христомол — (союз христианской молодежи) — в противовес комсомолу.

📖 Еще одна маленькая пикантная подробность: в советском Туркестане существует рабство. Не какое-нибудь там иносказательное, а самое настоящее, прямое: неимущие родители продают детей в рабство богатым узбекам. За небольшой выкуп богатый туземец может приобрести мальчика, девочку на всю жизнь для всевозможных услуг, в том числе и услуг интимно-полового характера. Такой запроданный мальчик (или девочка) должен всю жизнь работать на своего хозяина, разумеется, без малейшего вознаграждения.

📖 Трамвай, частые и крупные уголовные преступления, уличная проституция и постоянный театр — вот атрибуты города. Если они отсутствуют, то налицо просто большое село, почему-то именующееся городом.

📖 — Ан-Семенна! Бог есть или нет? — спрашивает девятилетний скептик.

Учительница смущается. Ее отец был священник. Дед тоже. Брат и сейчас бы священствовал, кабы не очутился в Соловках. Но ей совсем не хочется лишиться своего места учительницы. Глаза ее делаются стеклянными, непроницаемыми и она отвечает:

— Как наука недавно доказала — Бога нет и не было. А это — мир и вообще — это от науки… А потому, дети, будем уважать науку и вернемся к нашему занятию ею. Итак, четыре правила арифметики…

— А почему же вы, Ан-Семенна, раньше, при царе, молитвам обучали? Так мне папа сказывал. Он тогда у вас учился.

— А видите ли, дети… Тогда наука еще не успела доказать, что Бога нет. Это она за последние годы, с победой пролетариата, сильно вперед пошла…

📖 Однако нелегко убедить женщину, вкусившую раз фабричного дыма… Приятно сознание, что сама она зарабатывает, не зависит от мужа… Веселее болтать на фабрике за работой с подружками, чем дома прибирать за свиньей в ожидании мужа. А тут еще подогревающие речи ячейки и женотдела о рабстве кухонного горшка… И потому счастливицы, не попавшие под сокращение, не поддаются ни на какие уговоры мужей… А в результате рабочий постепенно лишается домашнего очага и последней иллюзии праздничного отдыха после работы…

Гигантская фабрика-столовая… Там и дешево, и чисто и даже питательно… Но не то это, все не то… Интимности там нет… Нет иллюзии, что для него лично, именно для него — Семена Тимофеева или там Петра Алешина, а не для иного кого, — трудились чьи-то женские руки…
Рабочий человек особенно ценит домашнюю хозяйственную жену потому, что она является как бы прислугой для того, кто вынужден постоянно сам прислуживать, подчиняться… Сладко тому, кто сам работает весь век на других, сознавать, что и на него в свою очередь кто-то работает…

#нехудожка #женщина_автор

​59. Кори Доктороу. Джен Ванг. IRL

Вчера забыла про рецензию. Сегодня предпоследняя.

Заказала себе этот комикс на Озоне, когда покупала там PlayStation: ожидала найти в нём какой-то очевидный и поучительный сюжет об опасности погружения в виртуальную реальность 🤣 Это от незнания Доктороу , следовало ожидать от фантаста более адекватного взгляда на роль виртуальной реальности в современном мире)

Комикс красивый, менее наивный, чем я ожидала, но всё равно очень добрый.

#художка #коллектив_авторов #комикс

#цитаты

Вот как надо рецензии писать:

📖 „Потрясение“ Томаса Бернхарда. Признаюсь, я в самом деле возненавидел Бернхарда. Спору нет: как писатель он гораздо интереснее, чем я, но при этом — всего лишь бумагомарака, щелкопер, умник, глубокомысленно изрекающий прописные истины, чахоточный девственник, ловкач и мастер заговаривать зубы, критикан, гроза зальцбургских зануд, бахвал, который, видите ли, все умеет делать лучше других: и на велосипеде ездить, и книги писать и гвозди вбивать, и на скрипке играть, и петь, и философствовать, и язвить изредка — ну, раз в неделю; неотесанный грубиян, который привык непокорных прихлопывать лапой, огромной тяжелой лапой мужлана-голландца, он бьет по одним и тем же химерам, по родной стране и ее патриотам, по нацистам и социалистам, монахиням и посредственным актерам, по всем остальным писателям, особенно — по хорошим писателям, например, тем, что не брезгуют литературной критикой и то превозносят, то хулят его книги, — о бедный Дон Кихот, поглощенный самим собой, несчастный обитатель Вены, предатель, неустанно превозносящий достоинства собственных книг, всех без исключения; на самом же деле они — скопище мелких тем и мелких мыслей, мелкой злобы, мелких героев и мелких немощей, и об этом наш бездарный пиликальщик разливался на двухстах страницах, так и не дойдя до пассажа, который он решил одолеть с разбега, исполнить на своем бесподобном альте с немыслимым блеском или даже без особого старания, даже путая ноты и строки, терзая читателей бесконечными фальстартами пьесы, действуя ему на нервы легким порханием смычка, раздражающим слух не менее заезженной пластинки; в конце концов его маленькие зарисовки (во время войны приютский мальчик, забравшись в стенной шкаф для обуви, играет экзерсисы на скрипке), маленькие открытия характеров (горе-музыковед, исписав целый том, делает вывод: сочинить добротный очерк о Мендельсоне-Бартольди ему совершенно не под силу) превращаются в самостоятельные миры, в великолепные образы космологии, притом блистающие красотами стиля, и впрямь стоит снять шляпу перед этой сатирой.

Эрве Гибер. Другу, который не спас мне жизнь.

​60. Эрве Гибер. Другу, который не спас мне жизнь. 1990

Это книга, которую мы с Димой рекомендовали 1 декабря

Гибер - мастер исповедальной прозы. В 1990 году он уже знаменитый писатель, который может описать как и с кем он занимался сексом, или неприглядные поступки реальных (и, возможно, знакомых читателю) людей. Этот примитивный уровень откровенности, волнующий для читателя-обывателя, но Гибер не просто скандальный celebrity литературной тусовки Парижа 80-х годов. Его писательский талант в фиксации - точной, образной - движения самой мысли, неуловимой внутренней речи, не выраженных в словах нервных метаний души (мои ассоциации: Гамсун, Майринк).

Эта книга Гибера нечто ещё большее. "Другу, который не спас мне жизнь" - предельная степень честности писателя, ведь содержание книги - столкновение со смертью. Гибер умирает и фиксирует этот процесс, создавая невыносимую по своей силе маленькую книжечку. Смерть - единственное, что есть общего у абсолютно всех людей, но в тоже время вещь такая личная, интимная, что умирание - опыт почти постыдный, разговор о нем табуирован (или по крайней мере редок). Получить репортаж из первых уст человека, носящего свою смерть с собой на более осязаемом и стремительном уровне, чем все мы - уже ценно.

У смерти Гибера есть ещё одно измерение: он умирает от СПИДа в 90-е. И сейчас мало кто решается сообщить о таком диагнозе даже близким, а Гибер пишет о том, как сдает анализ на клетки, как ждёт и боится назначения АЗТ, как меняет врачей и надеется на экспериментальную вакцину, надеется на друга, пишет о том, как жил со СПИДом и умер его друг Музиль (Мишель Фуко). Наверное, для современников Гибера, это перенесло овеянную страхами, домыслами и стыдом болезнь на уровень осязаемой реальности.

📖 В этот миг я случайно увидел себя в зеркале и сам себе показался необыкновенно красивым — а ведь уже сколько месяцев я просто был похож на скелет. Вдруг меня осенило: надо привыкнуть к отражающемуся в зеркале худому лицу — это уже лицо моего трупа; надо полюбить его, не важно, будет это верхом нарциссизма или его закатом.

📖 В Рим на неделю приехал Жюль, и от того, что он был рядом, я запаниковал еще больше. Два СПИДа на одного — это уж слишком: ведь мне теперь казалось, будто мы с Жюлем не собратья по несчастью, а единое существо, и когда я говорю с ним по телефону, то слышу еще один свой голос, и когда обнимаю Жюля, то вновь обретаю свое же собственное тело; двум очагам скрытой инфекции тесен один организм. Будь один из нас болен, а другой здоров, создалось бы некое защитное равновесие, и наше несчастье уменьшилось бы вдвое. Вместе же мы погружались в двойную болезнь, окончательно и бесповоротно тонули в ней, шли прямо на дно, в самую глубь

📖 по этому поддельному рецепту я мог бы раздобыть яд — дигиталин, радикальное средство против вируса иммунодефицита, оно прекращает не только губительное действие вируса — всего-навсего прекращает биение сердца, и я боюсь одного: стоит мне раздобыть, взять в руки этот флакон, как я немедля опустошу его до дна, причем вовсе не от отчаяния или упадка духа — просто накапаю в стакан воды необходимую дозу, семьдесят капель, выпью, а что дальше? Что надо делать: лечь в постель и лежать? Отключить телефон? А может быть, умереть под музыку? Но под какую? И сколько времени пройдет, пока сердце мое остановится? О чем я буду думать? О ком? А вдруг мне захочется услышать чей-нибудь голос? Но чей? А если это будет вовсе позабытый голос, но именно его я захочу услышать в такую минуту? Приятно ли будет содрогаться всем телом, пока кровь моя не застынет в жилах и рука не повиснет бессильной плетью? Не совершу ли я величайшую глупость? Не лучше ли будет повеситься? Кто-то говорил, сгодится даже радиатор, надо только поджать ноги. Но не лучше ли подождать? Дождаться естественно-противоестественной смерти от вируса? И по-прежнему писать книги и рисовать — и так и сяк и еще вот эдак — до потери рассудка?

#нехудожка #мужчина_автор #квир

​#итоги2019

Мне кажется, пришло время подчеркнуть, что "Запретная секция" - это личный читательский дневник. Десятый год я веду такие дневники исключительно для собственного удовольствия. Это значит, что всякие итоги года (как, впрочем, и все остальные посты), здесь личные, и ценность представляют в основном для меня.

Кроме этого поста. Этому формату итогов года следует войти в моду и распространиться по всему книжному телеграмму)

Про деньги.

Здесь я писала, что думаю о покупке книг. Коротко: если ты хочешь, чтобы с российским книгоизданием всё было хорошо, то нужно в него вкладывать деньги, покупая книги. (Я бы, например, хотела, чтобы за молодыми русскими авторами бегали конкурирующие агентства, чтобы нон-фикшена выходило столько же, сколько на английском языке - и на кучу разных тем, чтобы переводы можно было открывать без опаски и чувства, что нужно проверить, все ли главы на месте, а ещё, чтобы презентации книг проходили на заполненных стадионах, как у Фитцека)

Кажется, это не самое популярное мнение, и нет причин удивляться, что топ книжных телеграмм каналов - это анонимные агрегаторы, постящие пиратки. Но вот когда я вижу, как блогеры-тысячники спокойно выкладывают пиратские файлы свежих книг - я правда поражаюсь. (И что за романтичный эвфемизм. Давайте называть эти книги ворованными).

Я далека от мнения, что платить нужно за все книги, меня не беспокоит скачивание вышедших из продажи или просто старых книг. И уж точно не буду утверждать, что сама не ворую. Просто стараюсь поддерживать то, что мне нравится. Нормализация воровства книг - вот что меня беспокоит.

Мор разбила лёд и написала сколько она потратила на книги в 2019-ом году. Было бы классно увидеть такие посты у авторов других книжных каналов.

Я в 2019-ом потратила 11 000 рублей на книги и 10 000 йен на артбуки.

А раз множества "купила" и "прочитала" у меня лишь слегка пересекаются, я посчитала кое-что ещё.

Из 60 с чем-то прочитанных книг, куплено было на 8 500 рублей. И это четверть от прочитанного (27%).
Наворовала же на 3 тысячи. Неожиданно! Цифра не в три раза больше потому что я скачивала то, чего не было в продаже вообще, плюс я не считала свободно распространяемое автором, классику и взятое в библиотеке.

Посмотрим, что выйдет у меня в следующем году.

Картинка - Tithi Luadthong

Jakub Rozalski не часто обновляет свой пронизанный польской зимой ArtStation, с его волколаками, ведьмами в красных накидках, фанартами по ведьмаку, и альтернативной Европой XX века с боевыми треногами и верховыми медведями.
Но и старый арт хорошо работает на новогоднее настроение 😊

В видео, которое я вчера запостила, Патти Смит рассказывает, что её оставили в музее наедине с оригинальным блокнотом Уильяма Блейка. Моей первой ассоциацией была сцена из сериала "ганнибал", где наедине с оригиналом Блейка оставили Красного Дракона, и он этот оригинал сожрал (не помню этой сцены в книге Харриса, но в сериале Армитаж прекрасно жрал картину, незабываемо). И только потом я вспомнила историю, которую Патти рассказывала про себя, Мэпплторпа и Блейка.
Мне кажется, те музейщики не читали её "Просто дети" 🤣


📖 Главным нашим сокровищем были книги Блейка. У меня было очень красивое репринтное издание “Песен невинности и опыта”, и я часто читала его Роберту вслух на сон грядущий. Еще у меня были избранные сочинения Блейка, отпечатанные на пергаментной бумаге, а у Роберта – “Мильтон” Блейка в издании “Трианон-пресс”. Мы оба любовались портретом рано умершего Роберта Блейка, брата Уильяма, – он был изображен со звездой у ног. Мы заимствовали для своих работ колорит Блейка: розовый, мшисто-зеленый, кадмий желтый и кадмий красный – тона, которые словно бы светились.

Как-то раз в конце ноября Роберт вернулся с работы сам не свой. В его отделе “Брентано” продавались гравюры, в том числе оттиск с подлинной доски из книги Блейка “Америка: пророчество”. Оттиск был на листе с водяным знаком в виде монограммы Блейка.
В тот день Роберт вынул этот лист из папки и спрятал на себе – засунул под брюки. Вообще-то Роберт обычно ничего не воровал – просто не мог, нервы у него были слишком слабые. Но эту гравюру присвоил, поддавшись какому-то внезапному порыву, – во имя нашей общей любви к Блейку. Под конец рабочего дня Роберт запаниковал: ему мерещилось, что кражу уже заметили и он разоблачен. Он шмыгнул в туалет, достал гравюру, изорвал в клочья и спустил в унитаз. Когда он рассказывал мне об этом, руки у него заметно дрожали. Он промок под дождем, с густых кудрей капала вода, белая рубашка облепила тело. Роберт был никудышным вором – совсем как Жан Жене, который погорел на краже рулона шелка и редких изданий Пруста. Да уж, два вора-эстета. Я легко могла себе представить, какой ужас, смешанный с чувством триумфа, испытал Роберт, когда обрывки Блейка, покачиваясь на волнах, уплыли в нью-йоркскую канализацию.

Мы взглянули на свои руки – руки, сцепленные вместе. Глубоко вздохнули в унисон, смиряясь с тем, что сделались соучастниками не просто кражи (это бы еще туда-сюда), но уничтожения шедевра.

– И все-таки хорошо, что он не достался им, – сказал Роберт.

– Кому – “им”?

– Всем, кроме нас с тобой.

​Надо закрыть читательский цикл и рассказать наконец про последнюю книгу 2019-го года. #КариМора

61. Томас Харрис. Кари Мора. 2019.

Новая книга Томаса Харриса, автора, подарившего нам Ганнибала Лектера.

При всей моей огромной любви, эти 300 страниц я читала 3 месяца. В новом триллере мы имеем:

1. Badass протагонистку - беженку из Латинской Америки (что оказалось не проработкой повестки, а реально значительной сюжетной основой).

2. Антагониста-психопата из Европы (Лектер - Литва, Шнайдер - Германия), с мутацией (Лектер - полидактилия, Шнайдер - не знаю что за расстройство, отсутствие волос, вплоть до ресниц, необычные ногти).

3. Интересные, нагруженные и яркие сцены, продуманные характеры второго (третьего, четвёртого) плана, мощный саспенс финале.

4. У Харриса интересное насилие. Жуткое, запредельное, извращенное - и абсолютно достоверное. Чувство, что этот адочек автор вынул из какого-то источника в службах по борьбе с трафикингом. (откуда он вынул истории девочек-солдат он сам указывает)

Мне не хватило объёма, для того чтобы хорошие стороны книги заиграли. Харрис описывает конфликт между двумя бандитскими группировками за клад Пабло Эскобара, в которой оказываются замешанным Кари, коп, умирающий человек Эскобара, сапёр и ещё толпа людей, живых и не картонных, но не вмещающихся на 300 страниц. Сам конфликт и история невелики, потому обилие людей, историй и деталей кажутся избыточными: не успеваешь узнать и полюбить саму Кари Мору, не хватает места.

Штош, придётся ещё тринадцать лет ждать новый роман, пока Харрис, как пишет издатель, "скрывается от людей в своём роскошном особняке", лол. (на самом деле работает волонтёром на станции морских птиц, ухаживая за животными. Фоточку с опоссумом прилагаю).

​Привет.

Я @Antania, "Запретная секция" - это мой читательский дневник.

Вот пара постов для знакомства:

Сон разума
Некомфортное чтение
Пчелы

Ссылки для навигации:

Начало канала
Список книг 2019
Список книг 2020

#цитаты
📖 ... она потащила меня в Жозефинум, бывший военный госпиталь, где расположен один из самых ужасных музеев — выставка анатомических моделей конца XVIII века, созданная для будущих армейских хирургов, дабы им не приходилось обучаться на трупах с их жутким запахом; восковые фигуры были изготовлены на заказ в одной из лучших скульптурных мастерских Флоренции; в числе моделей, выставленных в витринах из драгоценных пород дерева, лежала на розовом тюфяке, поблекшем от времени, молодая белокурая женщина с тонкими чертами лица; ее голова была слегка повернута набок, волосы распущены, губы чуть приоткрыты, на лбу золотой обруч-диадема, на шее двойное жемчужное ожерелье, одна нога полусогнута, глаза поначалу кажутся невыразительными, но если смотреть достаточно долго, то возникает впечатление мечтательности или, по крайней мере, кротости; женщина полностью обнажена, волосы на выпуклом лобке темнее, чем на голове, и вся она невыразимо прекрасна. Но ее тело можно было раскрывать, как книгу, чтобы увидеть все внутренности от шеи до лона — сердце, легкие, печень, кишечный тракт, матку, вены, — будто над ней старательно поработал какой-нибудь сексуальный маньяк, с поразительным умением вскрывший ее грудную клетку, брюшную полость и выставивший их напоказ, как содержимое шкатулки для шитья, механизм дорогих стенных часов или какого-нибудь автомата. Ее длинные волосы, стелившиеся по подушке, спокойный взгляд, слегка согнутые руки производили даже впечатление, что эта операция доставила ей удовольствие; все это вместе, в ящике красного дерева со стеклянной крышкой, вызывало одновременно желание и испуг, влечение и гадливость; я представил себе, как юные ученики лекаря, два века назад, смотрят на это восковое тело… но зачем думать о таких вещах на сон грядущий, не лучше ли мысленно ощутить поцелуй матери на своем лбу, нежность, на которую вы уповаете с приходом ночи и которой никогда не дождетесь, чем размышлять об этих анатомических манекенах, распоротых от горла до промежности; интересно, что чувствовали будущие эскулапы при виде обнаженного гомункула, удавалось ли им сосредоточиться на пищеварительной или дыхательной системе, тогда как первая женщина, которую они видели с высоты амфитеатра и своих двадцати лет, была грациозной блондинкой, подобием покойницы, которую скульптор искусно наделил всеми признаками жизни, вложив весь свой талант в изящные линии приподнятого колена и слегка согнутых рук, в правдоподобие лобка, в кровянисто-желтую окраску селезенки, в багровые ячеистые грозди легких. Это извращенное зрелище приводило Сару в экстаз: ты только посмотри на ее волосы, это просто невероятно, восклицала она, как искусно они раскинуты, чтобы навевать образы томной неги, любви, — и мне явственно представлялся амфитеатр, набитый студентами — будущими военными медиками, восторженно ахавшими, когда суровый усатый профессор раскрывал эту модель и тыкал указкой поочередно во все внутренние органы, с многозначительным видом оставляя на закуску гвоздь программы — крошечный зародыш, лежащий в розоватой матке, в нескольких сантиметрах от лобка, покрытого нежным каштановым руном, таким шелковистым и тонким, что это навевало мысль о сладости любви, пугающей и запретной. Именно Сара привлекла мое внимание к этой детали: ты только посмотри, она же беременна, просто с ума сойти! — и я задался вопросом, была ли эта восковая беременность капризом художника, или он выполнил требование заказчиков, дабы продемонстрировать вечную женственность в мельчайших подробностях, со всеми ее возможностями; этот зародыш, лежащий вблизи нежного лобка матери, оказавшись на виду у публики, усиливал впечатление сексуальной притягательности, исходившее от этой модели, вызывая в вас чувство жгучего стыда за то, что вы узрели красоту в смерти, ощутили искру желания к телу, столь искусно разъятому на органы, невольно представили себе момент зачатия этого эмбриона, этот краткий миг, оставивший свой след в воске, и спросили себя, какой мужчина — из плоти или из того же воска — проник в эти внутренности, чтобы осеменить их...

Матиас Энар. Компас