Запретная секция
Сегодня была по работе в центральной библиотеке и, соблазнившись, записалась. Никогда раньше не имела абонемента, кроме как в университетскую библиотеку и, в общем, не очень понимаю, чем в наш век библиотека может привлечь человека, имеющего интернет. Пушкинская…
17. Нэнси Бильо. Крест и корона 2012
Очень удачно выпала мне книга в сюрпризе — я сама бы такую не выбрала, а тут даже обрадовалась, что не «Монахиня» Дидро.
Поглядите на обложку. Однозначно «женский исторический роман», что бы это ни означало. Не взяла бы, во-первых, из-за своего болезненного отношения к real person fiction, по причине которого даже биографии не очень могу читать (автор, а ты точно знаешь, что было именно так? А может быть ты досочинил, а? А?), что уж там говорить о романах про королев. В этом отношении я утешилась сразу же, увидев, что роман если и про исторических персонажей, то про малоизвестных, члены королевской семьи и Болейны мелькают эпизодически.
Во-вторых, не взяла бы из-за своего непреодоленного еще предубеждения перед женской литературой. Издатель тоже не помогает, а делает все, чтобы роман остался в своем гетто. Представляете, сколько людей никогда не снимут с полки книгу, однозначно маркированную как женскую? Серия «Женские тайны». Спасибо, что не «Девичьи секретики». Чтоб вы понимали, книга начинается с того, что главная героиня приходит смотреть как её подругу детства казнят на костре, и дальше веселее не становится. Несмотря на то, что это приключенческий роман про поиск сокровища, книга депрессивна насквозь. Я возрыдала уже на 35-ой странице, дальше только ёжилась от духа королевских репрессий, перспективы монахинь быть выкинутыми на улицу из закрытого Кромвелем монастыря, и тяжкой женской доли (умереть в 28 от многодневных родов, будучи королевой Англии с лучшими врачами страны, например). Может, это и есть «женские тайны», и это я неправильные коннотации вкладываю в имя серии? Но обложка с симпатяжкой явно не в духе романа.
В общем, роман увлекательный, но не до маниакальности Дэна Брауна, исторический достаточно, чтобы не резать глаз, и мрачный, но не совсем уж кромешно. Как развлекательное чтиво — ок, я проглотила быстро, а моё внимание сложно удержать.
⚠️ TW: сексуальное насилие
#женщина_автор #художка
Очень удачно выпала мне книга в сюрпризе — я сама бы такую не выбрала, а тут даже обрадовалась, что не «Монахиня» Дидро.
Поглядите на обложку. Однозначно «женский исторический роман», что бы это ни означало. Не взяла бы, во-первых, из-за своего болезненного отношения к real person fiction, по причине которого даже биографии не очень могу читать (автор, а ты точно знаешь, что было именно так? А может быть ты досочинил, а? А?), что уж там говорить о романах про королев. В этом отношении я утешилась сразу же, увидев, что роман если и про исторических персонажей, то про малоизвестных, члены королевской семьи и Болейны мелькают эпизодически.
Во-вторых, не взяла бы из-за своего непреодоленного еще предубеждения перед женской литературой. Издатель тоже не помогает, а делает все, чтобы роман остался в своем гетто. Представляете, сколько людей никогда не снимут с полки книгу, однозначно маркированную как женскую? Серия «Женские тайны». Спасибо, что не «Девичьи секретики». Чтоб вы понимали, книга начинается с того, что главная героиня приходит смотреть как её подругу детства казнят на костре, и дальше веселее не становится. Несмотря на то, что это приключенческий роман про поиск сокровища, книга депрессивна насквозь. Я возрыдала уже на 35-ой странице, дальше только ёжилась от духа королевских репрессий, перспективы монахинь быть выкинутыми на улицу из закрытого Кромвелем монастыря, и тяжкой женской доли (умереть в 28 от многодневных родов, будучи королевой Англии с лучшими врачами страны, например). Может, это и есть «женские тайны», и это я неправильные коннотации вкладываю в имя серии? Но обложка с симпатяжкой явно не в духе романа.
В общем, роман увлекательный, но не до маниакальности Дэна Брауна, исторический достаточно, чтобы не резать глаз, и мрачный, но не совсем уж кромешно. Как развлекательное чтиво — ок, я проглотила быстро, а моё внимание сложно удержать.
⚠️ TW: сексуальное насилие
#женщина_автор #художка
#цитата
— Здесь, на холме, несколько веков назад стоял женский монастырь, — пояснила сестра Кристина.
— Это его фундамент. Если как следует поискать, можно обнаружить его целиком — он образует гигантский квадрат. Пожалуйста, давайте пройдем по нему вместе.
Я последовала за сестрой Кристиной, не сводя глаз с мокрой земли. Под травой здесь и там были различимы камни, лежащие так строго по прямой, что можно было не сомневаться: перед нами творение рук человеческих.
— Говорят, король Эдуард выбрал эту землю для Дартфорда как раз потому, что здесь и прежде существовал монастырь, — сказала моя спутница. — Но вряд ли он знал, что случилось с этим монастырем.
— А что с ним случилось?
Стоя ко мне спиной, она ответила:
— Сестры были членами секты Святой Юлианы. Вы слышали об этой секте?
— Я знаю, что Юлиана была мученицей.
— Она была римлянкой, но приняла христианство и желала прожить всю жизнь девственницей. Однако отец ее, бывший язычником, приказал дочери выйти замуж. Говорят, что Юлиане якобы являлся даже сам дьявол — пытался переубедить ее, но все напрасно. Девушка не пожелала отказаться от своей веры и была за это убита. Римляне обезглавили ее.
Дрожь пробирала меня до костей. Я чувствовала себя такой уязвимой, стоя здесь, на пронизывающем ветру, вместе с сестрой Кристиной. Нас, возможно, было видно из монастыря внизу. Окна настоятельницы выходили на холм. Гулять по территории монастыря не запрещалось, но прогулка в такой день могла вызывать подозрения.
Однако уйти было невозможно: сестра Кристина упорно продолжала рассказывать мне историю этого исчезнувшего монастыря, которая, честно говоря, заинтересовала меня.
— А когда он был построен, этот монастырь? — спросила я.
— Я не знаю, когда его построили, а вот уничтожили в восьмом веке.
«За сто лет до короля Этельстана», — подумала я. Вслух же сказала:
— А кто его уничтожил и почему?
Моя спутница повернулась ко мне, на ее лице появилось ожесточенное выражение.
— Норманны, сестра Джоанна. Они к тому времени достигли вершины своего могущества. Норманны высаживались повсюду, они убивали христиан. Они похищали наше добро и сжигали наши фермы. Но любимым их занятием было вершить насилие над монахинями.
Меня передернуло.
— Сестра Кристина, это ужасно. Не говорите об этом.
Она продолжила, будто и не слышала меня:
— Сестры, вероятно, полагали, что их монастырь находится достаточно далеко от побережья и близко к Лондону, а потому им ничего не угрожает. Но они ошибались. Отряд норманнов нашел монастырь. Он был очень невелик — вроде бы всего восемь женщин. Норманны хотели ворваться внутрь и надругаться над сестрами.
Я закрыла глаза руками, словно пытаясь защититься от ужаса: мне вдруг показалось, что это происходит здесь и сейчас.
— Монахини заранее узнали, что норманны идут к их монастырю. Они заперли все двери. Но это была слабая защита — у захватчиков имелись топоры. И знаете, что тогда сделали монахини?
— Сестра Кристина, я не в силах слышать подобное. Умоляю вас. Любой рассказ о насилии над женщиной — я не могу…
Она ухватила меня за плечи и закричала:
— Сестры подожгли свой дом и сгорели заживо! Когда пожар стих и норманны разбили двери, они нашли внутри только обгоревшие тела. И так разозлились, что уничтожили монастырь, разнесли его по кирпичикам.
Темно-серое небо качнулось надо мной, ноги у меня подогнулись, и я упала на колени, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.
Изменившимся голосом сестра Кристина сказала:
— Ах, сестра Джоанна, я не хотела. Простите. — Она присела, принялась гладить мою судорожно дергающуюся спину. — Я не думала, что это так огорчит вас. Вас ведь держали в тюрьме — в лондонском Тауэре. Вас допрашивали. Я думала, что могу рассказать вам эту страшную историю. Жителям Дартфорда она хорошо известна, здесь передают ее из поколения в поколение на протяжении веков. Я, например, узнала ее еще до приезда в монастырь.
Нэнси Бильо. Крест и корона
— Здесь, на холме, несколько веков назад стоял женский монастырь, — пояснила сестра Кристина.
— Это его фундамент. Если как следует поискать, можно обнаружить его целиком — он образует гигантский квадрат. Пожалуйста, давайте пройдем по нему вместе.
Я последовала за сестрой Кристиной, не сводя глаз с мокрой земли. Под травой здесь и там были различимы камни, лежащие так строго по прямой, что можно было не сомневаться: перед нами творение рук человеческих.
— Говорят, король Эдуард выбрал эту землю для Дартфорда как раз потому, что здесь и прежде существовал монастырь, — сказала моя спутница. — Но вряд ли он знал, что случилось с этим монастырем.
— А что с ним случилось?
Стоя ко мне спиной, она ответила:
— Сестры были членами секты Святой Юлианы. Вы слышали об этой секте?
— Я знаю, что Юлиана была мученицей.
— Она была римлянкой, но приняла христианство и желала прожить всю жизнь девственницей. Однако отец ее, бывший язычником, приказал дочери выйти замуж. Говорят, что Юлиане якобы являлся даже сам дьявол — пытался переубедить ее, но все напрасно. Девушка не пожелала отказаться от своей веры и была за это убита. Римляне обезглавили ее.
Дрожь пробирала меня до костей. Я чувствовала себя такой уязвимой, стоя здесь, на пронизывающем ветру, вместе с сестрой Кристиной. Нас, возможно, было видно из монастыря внизу. Окна настоятельницы выходили на холм. Гулять по территории монастыря не запрещалось, но прогулка в такой день могла вызывать подозрения.
Однако уйти было невозможно: сестра Кристина упорно продолжала рассказывать мне историю этого исчезнувшего монастыря, которая, честно говоря, заинтересовала меня.
— А когда он был построен, этот монастырь? — спросила я.
— Я не знаю, когда его построили, а вот уничтожили в восьмом веке.
«За сто лет до короля Этельстана», — подумала я. Вслух же сказала:
— А кто его уничтожил и почему?
Моя спутница повернулась ко мне, на ее лице появилось ожесточенное выражение.
— Норманны, сестра Джоанна. Они к тому времени достигли вершины своего могущества. Норманны высаживались повсюду, они убивали христиан. Они похищали наше добро и сжигали наши фермы. Но любимым их занятием было вершить насилие над монахинями.
Меня передернуло.
— Сестра Кристина, это ужасно. Не говорите об этом.
Она продолжила, будто и не слышала меня:
— Сестры, вероятно, полагали, что их монастырь находится достаточно далеко от побережья и близко к Лондону, а потому им ничего не угрожает. Но они ошибались. Отряд норманнов нашел монастырь. Он был очень невелик — вроде бы всего восемь женщин. Норманны хотели ворваться внутрь и надругаться над сестрами.
Я закрыла глаза руками, словно пытаясь защититься от ужаса: мне вдруг показалось, что это происходит здесь и сейчас.
— Монахини заранее узнали, что норманны идут к их монастырю. Они заперли все двери. Но это была слабая защита — у захватчиков имелись топоры. И знаете, что тогда сделали монахини?
— Сестра Кристина, я не в силах слышать подобное. Умоляю вас. Любой рассказ о насилии над женщиной — я не могу…
Она ухватила меня за плечи и закричала:
— Сестры подожгли свой дом и сгорели заживо! Когда пожар стих и норманны разбили двери, они нашли внутри только обгоревшие тела. И так разозлились, что уничтожили монастырь, разнесли его по кирпичикам.
Темно-серое небо качнулось надо мной, ноги у меня подогнулись, и я упала на колени, чувствуя, как тошнота подступает к горлу.
Изменившимся голосом сестра Кристина сказала:
— Ах, сестра Джоанна, я не хотела. Простите. — Она присела, принялась гладить мою судорожно дергающуюся спину. — Я не думала, что это так огорчит вас. Вас ведь держали в тюрьме — в лондонском Тауэре. Вас допрашивали. Я думала, что могу рассказать вам эту страшную историю. Жителям Дартфорда она хорошо известна, здесь передают ее из поколения в поколение на протяжении веков. Я, например, узнала ее еще до приезда в монастырь.
Нэнси Бильо. Крест и корона
Я поначитала тут уже 8 книг (одна из которых явно лучшая в этом году), но, вместо того чтобы писать на них обзоры, сижу и пью яблочный сидр под видосы с ютюба. Надеюсь, ваши майские каникулы проходят так же хорошо, а пока кину вам читающих женщин художника-иллюстратора Майлса Хаймана.
18. Ирвин Ялом. Как я стал собой. Воспоминания 2017
Психотерапевт и писатель Ирвин Ялом очень повлиял на мои представления о том, что этично и не этично в терапии, в отношениях между пациентом и терапевтом. Его сборники рассказов и романы я читала, когда училась в университете, а после получения диплома психолога перечитывала «Дар психотерапии» и книгу о принятии смерти «Вглядываясь в Солнце». Ялом никогда меня не подводил. Мне даёт утешение сам факт существования авторитетного терапевта с такими убеждениями (Каждый человек неравнодушен к четырем экзистенциальным данностям: смерти, одиночеству, свободе и бессмысленности, и это можно обсуждать в терапии. Долгосрочная терапия лучше краткосрочной. С пациентом нельзя строить никаких отношений, кроме профессиональных, etc.) Сейчас Ялому уже очень много лет, и логично, что он выпустил свою книгу воспоминаний (и соотносится с теорией психосоциального развития Эриксона, ха-ха).
Свои воспоминания о детстве и юности он пишет так, как может только человек, много часов проходивший психотерапию. Откровенность, обнажение чувств и мотивов невероятные. Это настолько отличается от «исповеди» обычного автобиографиста, что я бы рекомендовала почитать первые главы, просто чтобы поглядеть, на что способна прокачанная терапией рефлексия.
Первая часть книги трогательна и прекрасна. Но после поступления на медицинский юность заканчивается 😂 Дальнейшая история — это история... профессионального роста? Ялом рассказывает как развивалась его карьера, как он писал каждую из своих книг, с какими учеными он работал (про Ролло Мэя и Виктора Франкла, интересно, конечно). В это время где-то там на фоне рождаются у него толи трое, толи четверо детей, а обожаемая до этого жена Мэрилин вспоминается наконец-то, когда собирается с ним расстаться. Работа — это и есть жизнь? Или Ялом хотел показать своим читателям только профессиональную часть собственной жизни, такие автобиографии ведь тоже бывают? Но почему тогда начало книги такое личное? Ближе к концу книги Ялом рассказывает, что посещает группу писателей, и что читал на ней свою биографию, пока работал над ней, и в этой группе ему заметили, что история детства прекрасна, а вот дальше как-то суховато... В этот момент я чуть не закричала: ну так что же ты их не послушал?!
В общем, книга будет интересна поклонникам доктора Ялома, ну и первые главы хороши сами по себе. А мне захотелось перечитать его психотерапевтические истории.
_
Одна деталь: мне было интересно следить за привелегиями и ограничениями в жизни Ялома.
Например, когда Ялом поступал в институт, действовали квоты на прием евреев. При том, сколько было среди еврейской молодежи желающих поступить на медицинский, можно сказать, что чтобы попасть в квоту, им приходилось проходить гораздо более жесткий конкурс. Ялом пишет, что в то время у него и мысли не возникало, что это какая-то несправедливость, это казалось естественным порядком вещей. Тоже самое он скажет про ситуацию, когда его жена, защитив диссертацию, пришла устраиваться на работу в тот же университет, где работал Ялом, и ей сказали «мы не берём на работу жён наших сотрудников» (тут бы, конечно, узнать мнение Мэрилин, насколько ей это показалось естественным).
А вот примеры привелегий: перед написанием одной из своих книг (не первой!) Ялом покупает компьютер и учиться на нем печатать. До этого он не умел печатать на машинке и предыдущие свои книги надиктовывал машинистке! Мысль о мире, где врач и преподаватель может позволить себе не учиться печать, а нанять для этого человека меня просто поразила.
Ну и мужские привелегии: он и правда написал биографию, где дети сами по себе растут где-то на фоне! Ладно хоть они няню могли нанять, а то так и представляю Мэрилин с диссертацией в одной руке и четырьмя детьми в другой. А Ялом ещё признается в «неряшливости» и притворном неумении пользоваться стиральной и посудомоечной машиной.
_
Книгу прекрасно начитал Амир Рашидов (а я привередлива)
#мужчина_автор #нехудожка
Психотерапевт и писатель Ирвин Ялом очень повлиял на мои представления о том, что этично и не этично в терапии, в отношениях между пациентом и терапевтом. Его сборники рассказов и романы я читала, когда училась в университете, а после получения диплома психолога перечитывала «Дар психотерапии» и книгу о принятии смерти «Вглядываясь в Солнце». Ялом никогда меня не подводил. Мне даёт утешение сам факт существования авторитетного терапевта с такими убеждениями (Каждый человек неравнодушен к четырем экзистенциальным данностям: смерти, одиночеству, свободе и бессмысленности, и это можно обсуждать в терапии. Долгосрочная терапия лучше краткосрочной. С пациентом нельзя строить никаких отношений, кроме профессиональных, etc.) Сейчас Ялому уже очень много лет, и логично, что он выпустил свою книгу воспоминаний (и соотносится с теорией психосоциального развития Эриксона, ха-ха).
Свои воспоминания о детстве и юности он пишет так, как может только человек, много часов проходивший психотерапию. Откровенность, обнажение чувств и мотивов невероятные. Это настолько отличается от «исповеди» обычного автобиографиста, что я бы рекомендовала почитать первые главы, просто чтобы поглядеть, на что способна прокачанная терапией рефлексия.
Первая часть книги трогательна и прекрасна. Но после поступления на медицинский юность заканчивается 😂 Дальнейшая история — это история... профессионального роста? Ялом рассказывает как развивалась его карьера, как он писал каждую из своих книг, с какими учеными он работал (про Ролло Мэя и Виктора Франкла, интересно, конечно). В это время где-то там на фоне рождаются у него толи трое, толи четверо детей, а обожаемая до этого жена Мэрилин вспоминается наконец-то, когда собирается с ним расстаться. Работа — это и есть жизнь? Или Ялом хотел показать своим читателям только профессиональную часть собственной жизни, такие автобиографии ведь тоже бывают? Но почему тогда начало книги такое личное? Ближе к концу книги Ялом рассказывает, что посещает группу писателей, и что читал на ней свою биографию, пока работал над ней, и в этой группе ему заметили, что история детства прекрасна, а вот дальше как-то суховато... В этот момент я чуть не закричала: ну так что же ты их не послушал?!
В общем, книга будет интересна поклонникам доктора Ялома, ну и первые главы хороши сами по себе. А мне захотелось перечитать его психотерапевтические истории.
_
Одна деталь: мне было интересно следить за привелегиями и ограничениями в жизни Ялома.
Например, когда Ялом поступал в институт, действовали квоты на прием евреев. При том, сколько было среди еврейской молодежи желающих поступить на медицинский, можно сказать, что чтобы попасть в квоту, им приходилось проходить гораздо более жесткий конкурс. Ялом пишет, что в то время у него и мысли не возникало, что это какая-то несправедливость, это казалось естественным порядком вещей. Тоже самое он скажет про ситуацию, когда его жена, защитив диссертацию, пришла устраиваться на работу в тот же университет, где работал Ялом, и ей сказали «мы не берём на работу жён наших сотрудников» (тут бы, конечно, узнать мнение Мэрилин, насколько ей это показалось естественным).
А вот примеры привелегий: перед написанием одной из своих книг (не первой!) Ялом покупает компьютер и учиться на нем печатать. До этого он не умел печатать на машинке и предыдущие свои книги надиктовывал машинистке! Мысль о мире, где врач и преподаватель может позволить себе не учиться печать, а нанять для этого человека меня просто поразила.
Ну и мужские привелегии: он и правда написал биографию, где дети сами по себе растут где-то на фоне! Ладно хоть они няню могли нанять, а то так и представляю Мэрилин с диссертацией в одной руке и четырьмя детьми в другой. А Ялом ещё признается в «неряшливости» и притворном неумении пользоваться стиральной и посудомоечной машиной.
_
Книгу прекрасно начитал Амир Рашидов (а я привередлива)
#мужчина_автор #нехудожка
Астрологи объявили неделю рыб. Количество книжных рецензий на этом канале увеличится в... хм. В общем, они появятся, ко мне вернулся дар речи.
Кстати, вампирическую Белоснежку уже написала Танит Ли в рассказе «Красны как кровь»
19. Дженнифер Доннелли. Революция. 2010
Номинант на мою личную книгу года. Книга настолько хороша, что я едва её не бросила: было страшно читать. Доннелли это про себя знала, и я, превозмогая ужас, вернулась к «Революции» на поводке вовремя сказанной фразы:
📖 Не закрывайте мой дневник. Умоляю, читайте дальше. Я верю, в вас есть храбрость и доброта!
Меня зовут Александрина Паради.
Мне семнадцать лет.
Скоро я умру.
В этой книге вообще все слова стоят на своих местах. Мне бы хотелось принести сюда много цитат, но хватая какую-то сцену или фразу, я не могу сорвать её с ветки повествования: каждая тянет за собой следующую, и меня уносит на ровных волнах, я зачитываюсь и историей, и тем как она рассказана.
У книги есть стиль, узнаваемый голос.
Повествование ведется от первого лица и сразу ясно, что презрение главной героини и к учёбе, и к развлечениям с одноклассниками — это не подростковая поза. Эта книга о переживании горя, о потере, и героиня предельно достоверна и relatable своей скорби. В книге есть и увлекательный сюжет, и оригинальный сеттинг, есть дотошная и атмосферная передача Парижа времён Революции, и множество интересных фактов, но всё это вместе или по отдельности есть и в сотнях других развлекательных книг. В «Революции» же есть что-то ещё, безымянная сила авторского вкуса, смешавшая все эти компоненты вокруг точно выписанной героини — девушки-подростка переживающей утрату — и внезапно дающая книге глубину.
Вот это я называю мастерски написанным романом, настоящей литературой.
#женщина_автор #художка
Номинант на мою личную книгу года. Книга настолько хороша, что я едва её не бросила: было страшно читать. Доннелли это про себя знала, и я, превозмогая ужас, вернулась к «Революции» на поводке вовремя сказанной фразы:
📖 Не закрывайте мой дневник. Умоляю, читайте дальше. Я верю, в вас есть храбрость и доброта!
Меня зовут Александрина Паради.
Мне семнадцать лет.
Скоро я умру.
В этой книге вообще все слова стоят на своих местах. Мне бы хотелось принести сюда много цитат, но хватая какую-то сцену или фразу, я не могу сорвать её с ветки повествования: каждая тянет за собой следующую, и меня уносит на ровных волнах, я зачитываюсь и историей, и тем как она рассказана.
У книги есть стиль, узнаваемый голос.
Повествование ведется от первого лица и сразу ясно, что презрение главной героини и к учёбе, и к развлечениям с одноклассниками — это не подростковая поза. Эта книга о переживании горя, о потере, и героиня предельно достоверна и relatable своей скорби. В книге есть и увлекательный сюжет, и оригинальный сеттинг, есть дотошная и атмосферная передача Парижа времён Революции, и множество интересных фактов, но всё это вместе или по отдельности есть и в сотнях других развлекательных книг. В «Революции» же есть что-то ещё, безымянная сила авторского вкуса, смешавшая все эти компоненты вокруг точно выписанной героини — девушки-подростка переживающей утрату — и внезапно дающая книге глубину.
Вот это я называю мастерски написанным романом, настоящей литературой.
#женщина_автор #художка
📖 Он продолжает что-то говорить, но я уже отключилась. Я сижу и мечтаю. О том, чтобы он научился понимать музыку. И меня. Чтобы он хоть на минуту закрыл глаза и послушал концерт в ля миноре Малербо — «Концерт фейерверков» — и почувствовал то же, что и я. Как звук вибрирует аж в самых костях. Как сердце бьется в ритме четвертушек и восьмых. Мечтаю, чтобы он послушал «Idioteque» «радиохэдов» и распознал в приглушенном металлическом скрежете тристан-аккорд, который Вагнер использовал в начале «Тристана и Изольды». Может, он бы даже заметил, что этот конкретный скрежет позаимствован у Пола Лански, который написал его на компьютере и назвал «Mild und Leise». А может, он не заметил бы этого, но роковой аккорд из четырех нот узнал бы точно. Его назвали в честь Вагнера, но Вагнер его не изобрел, а услышал в «Концерте фейерверков» Малербо и позаимствовал — только дал ему звучать дольше и заставил разрешаться в ля мажор вместо ре мажора. А потом передал по наследству Дебюсси, который использовал его в опере «Пеллеас и Мелизанда». Дебюсси, в свою очередь, передал его Бергу, который переиначил его для своей «Лирической сюиты», и дальше он перешел к Лански. А «радиохэды» нашли его у Лански и передали мне.
Я мечтаю, чтобы отец понял, что музыка — это жизнь. Что она вечна. Она сильнее смерти. Сильнее времени. И эта сила — последнее, что помогает держаться, когда надеяться не на что.
— Анди! Ты меня слушаешь? Если ты сдашь его в следующем семестре и получишь «отлично», то выйдешь из школы твердой хорошисткой, и этого будет достаточно, чтобы попасть в приличное подготовительное заведение, где за год тебе подтянут оценки и как следует поднатаскают, и тогда я смогу устроить тебе собеседование в Стэнфорде. У меня хороший приятель работает в приемной комиссии.
— Разве в Стэнфорде есть музыкальное отделение?
Пару секунд он строго смотрит на меня, потом говорит:
— В Святого Ансельма тебя тестировали…
— Да, да, можешь не рассказывать.
— …еще в дошкольном классе. И потом в пятом. И в девятом. И каждый раз коэффициент интеллекта выходил за сто пятьдесят. Как у гениев. Как у Эйнштейна.
— Или у Моцарта.
— Ты можешь стать кем угодно в этой жизни. Кем захочешь.
— Кроме того, кем действительно хочу стать, да?
— Анди, одной музыки недостаточно.
— Ее достаточно. Ее более чем достаточно. — Я тоже начинаю повышать голос.
Я не хочу, чтобы ярость овладела мной. Не хочу сейчас ссоры. Но сдерживаться так трудно.
— Музыкой не заплатишь по счетам, Анди. Ну сколько можно зарабатывать, играя на гитаре? Не каждый становится Джонни Радиохэдом, сама понимаешь.
— Уж понимаю.
Он хочет сказать что-то еще, но тут у него звонит телефон.
Дженнифер Доннелли. Революция.
#цитата
Я мечтаю, чтобы отец понял, что музыка — это жизнь. Что она вечна. Она сильнее смерти. Сильнее времени. И эта сила — последнее, что помогает держаться, когда надеяться не на что.
— Анди! Ты меня слушаешь? Если ты сдашь его в следующем семестре и получишь «отлично», то выйдешь из школы твердой хорошисткой, и этого будет достаточно, чтобы попасть в приличное подготовительное заведение, где за год тебе подтянут оценки и как следует поднатаскают, и тогда я смогу устроить тебе собеседование в Стэнфорде. У меня хороший приятель работает в приемной комиссии.
— Разве в Стэнфорде есть музыкальное отделение?
Пару секунд он строго смотрит на меня, потом говорит:
— В Святого Ансельма тебя тестировали…
— Да, да, можешь не рассказывать.
— …еще в дошкольном классе. И потом в пятом. И в девятом. И каждый раз коэффициент интеллекта выходил за сто пятьдесят. Как у гениев. Как у Эйнштейна.
— Или у Моцарта.
— Ты можешь стать кем угодно в этой жизни. Кем захочешь.
— Кроме того, кем действительно хочу стать, да?
— Анди, одной музыки недостаточно.
— Ее достаточно. Ее более чем достаточно. — Я тоже начинаю повышать голос.
Я не хочу, чтобы ярость овладела мной. Не хочу сейчас ссоры. Но сдерживаться так трудно.
— Музыкой не заплатишь по счетам, Анди. Ну сколько можно зарабатывать, играя на гитаре? Не каждый становится Джонни Радиохэдом, сама понимаешь.
— Уж понимаю.
Он хочет сказать что-то еще, но тут у него звонит телефон.
Дженнифер Доннелли. Революция.
#цитата
Forwarded from Черных и его коростели
На книжный аукцион выставили актуальное издание.
Я: «Славянские отаку», автор Упырь Лихой... вот уж точно читать не буду
Горький: Упырь на самом деле женщина...
Я: немедленно скачивает
...
…
…
Википедия: Упырь Лихой — первый известный древнерусский писец, новгородский священник XI века...
Горький: Упырь на самом деле женщина...
Я: немедленно скачивает
...
…
…
Википедия: Упырь Лихой — первый известный древнерусский писец, новгородский священник XI века...
Я встречала у книжных критиков только два мнения о ФАНФИКАХ:
1. «Вместо того, чтобы придумать что-то свое, фикрайтерши паразитируют на настоящих писателях, плагиаторы без фантазии.»
2. «О, это так мило, что простые люди что-то там пишут! Ну прямо как настоящие писатели!»
И это при том, что две мегабомбы книжного рынка — «Пятьдесят оттенков серого» Э.Л. Джеймс и «Маленькая жизнь» Янагихары — это фанфик по «Сумеркам» и слэшный оридж соответственно.
В общем, пробел в знании женской субкультурной прозы (или презрение и маргинализация её) — это потеря для читателя и критика.
#заметки
1. «Вместо того, чтобы придумать что-то свое, фикрайтерши паразитируют на настоящих писателях, плагиаторы без фантазии.»
2. «О, это так мило, что простые люди что-то там пишут! Ну прямо как настоящие писатели!»
И это при том, что две мегабомбы книжного рынка — «Пятьдесят оттенков серого» Э.Л. Джеймс и «Маленькая жизнь» Янагихары — это фанфик по «Сумеркам» и слэшный оридж соответственно.
В общем, пробел в знании женской субкультурной прозы (или презрение и маргинализация её) — это потеря для читателя и критика.
#заметки
Объявляю на канале начало
д е к а м е р о н а
Мы с вами возьмем слуг, вино, пленительных юношей и удалимся в живописное поместье неподалеку от Флоренции... кхм. Ладно, я просто буду десять дней подряд рассказывать о книгах.
Десятиднев книжных отзывов! 📚
д е к а м е р о н а
Мы с вами возьмем слуг, вино, пленительных юношей и удалимся в живописное поместье неподалеку от Флоренции... кхм. Ладно, я просто буду десять дней подряд рассказывать о книгах.
Десятиднев книжных отзывов! 📚
20. Эльфрида Елинек. Пианистка. 1983
Елинек — австрийская писательница, лауреатка многих премий по литературе, включая Нобелевскую.
Первые страницы меня восхитили. «Пианистка» — это история молодой женщины, живущей с гиперопекающий матерью. Её положение описано так правдоподобно, с такой живой ненавистью, что ооочень узнается. (Я знаю гиперопеку как один из видов травмирующего обращения с детьми, описанный в книге Сьюзан Форвард «Вредные родители», а также по примеру жившей в таких отношениях моей знакомой).
Однако восторг мой поумерился, как только я поняла, что вся эта ненависть и отвращение к людям будет на одной ноте продолжаться на протяжении всей книги. Чтение тяжёлое.
Я не сторонница идеи, что книга должна быть комфортной. Книга не должна быть ни простой, ни приятной, не должна снисходить до удобства читателя. Искусство вообще ничего не должно. Дискомфорт зрителя, если и может быть мерилом качества произведения, то только в положительном ключе. Пример из изобразительного искусства: и «Восходящее солнце» Клода Моне, и «Вакх» Караваджо, были шокирующими и некрасивыми для современников. Но не только новаторство вызывает дискомфорт. Авангардистам уже сто лет, а они все так же возмущают зрителей. Боль от столкновения с продвинутым произведением сулит, во-первых, просто неначитанность/насмотренность/наслушанность. Во-вторых, цель произведения может не включать (или принципиально исключать) комфорт. Герника писалась не для того, чтобы украшать. «Пианистка» тоже.
Я, несмотря на эти убеждения, читатель ленивый. Я не читаю книги, не доставляющие мне удовольствия, заставляющие ползти сквозь текст ради неясно какой цели — вдруг зря? (галочка «прочитала» меня не интересует, бросаю книги легко). Это нежелание поработать над книгой — моё ограничение, слабость. Иногда я по каким-то причинам делаю исключение: в прошлом году я не бросила «Вегетарианку» Хан Ган, и мне возздалось, по итогам года мучительное чтение оказалось одной из лучших прочитанных книг. Елинек я решила тоже прочитать.
«Пианистка» оказалась куда суровей «Вегетарианки». Я, наверное, впервые в жизни пролистала несколько страниц в книге, не читая (точнее, перемотала сцену селфхарма, в которой главная героиня режет бритвой свои гениталии). Центральные темы схожи: отношения в семье, отношение мужчины к женщине как к объекту.
Елинек очень большая мастерица как писатель. Её проза разворачивается наподобие внутреннего монолога, одна мысль тянет за собой следующую, а за ней ассоциацию или метафору, чтобы потом снова вернуться в русло истории, сюжета. За что дали Нобелевскую премию понятно: и обращение со словом мастерское, и достоверность характеров героев поразительная.
Вместо резюме скажу: под конец книги, я очень, очень надеялась, что главные герои как-нибудь умрут (интонация книги не исключала такого поворота). Но они не умерли, и это был bad end.
📖 На Эрике не шелохнется ни волосок, на ее одежде не шевельнется ни складка, на Эрику не сядет ни одна пылинка. Задул холодный, ледяной ветер, и она бежит в ледяные поля, одетая в короткое платьице, как фигуристка, на ногах белые ботинки с коньками. Абсолютно гладкая поверхность простирается от одного горизонта к другому и скрывается из глаз! Коньки скрежещут по льду! Организаторы мероприятия поставили подходящую пленку, на сей раз из динамиков не раздается музыкальное попурри, и скрежет стальных лезвий, не сопровождаемый музыкой, превращается в звуки металлического скребка смерти, в короткую вспышку, в никому не понятный сигнал морзянки на краю времени. Бегунья как следует разгоняется, огромный кулак обрушивается на нее, вдавливает в лед, вся накопленная энергия движения выплескивается в ту единственно возможную десятую долю секунды и превращается в точный до миллиметра двойной аксель, выполненный с полной раскруткой и с приземлением в точно заданную точку. Сила прыжка вновь спрессовывает бегунью, она испытывает по меньшей мере двойную перегрузку и вдавливает этот вес в зеркало льда, остающееся девственно целым.
#художка #женщина_автор
Елинек — австрийская писательница, лауреатка многих премий по литературе, включая Нобелевскую.
Первые страницы меня восхитили. «Пианистка» — это история молодой женщины, живущей с гиперопекающий матерью. Её положение описано так правдоподобно, с такой живой ненавистью, что ооочень узнается. (Я знаю гиперопеку как один из видов травмирующего обращения с детьми, описанный в книге Сьюзан Форвард «Вредные родители», а также по примеру жившей в таких отношениях моей знакомой).
Однако восторг мой поумерился, как только я поняла, что вся эта ненависть и отвращение к людям будет на одной ноте продолжаться на протяжении всей книги. Чтение тяжёлое.
Я не сторонница идеи, что книга должна быть комфортной. Книга не должна быть ни простой, ни приятной, не должна снисходить до удобства читателя. Искусство вообще ничего не должно. Дискомфорт зрителя, если и может быть мерилом качества произведения, то только в положительном ключе. Пример из изобразительного искусства: и «Восходящее солнце» Клода Моне, и «Вакх» Караваджо, были шокирующими и некрасивыми для современников. Но не только новаторство вызывает дискомфорт. Авангардистам уже сто лет, а они все так же возмущают зрителей. Боль от столкновения с продвинутым произведением сулит, во-первых, просто неначитанность/насмотренность/наслушанность. Во-вторых, цель произведения может не включать (или принципиально исключать) комфорт. Герника писалась не для того, чтобы украшать. «Пианистка» тоже.
Я, несмотря на эти убеждения, читатель ленивый. Я не читаю книги, не доставляющие мне удовольствия, заставляющие ползти сквозь текст ради неясно какой цели — вдруг зря? (галочка «прочитала» меня не интересует, бросаю книги легко). Это нежелание поработать над книгой — моё ограничение, слабость. Иногда я по каким-то причинам делаю исключение: в прошлом году я не бросила «Вегетарианку» Хан Ган, и мне возздалось, по итогам года мучительное чтение оказалось одной из лучших прочитанных книг. Елинек я решила тоже прочитать.
«Пианистка» оказалась куда суровей «Вегетарианки». Я, наверное, впервые в жизни пролистала несколько страниц в книге, не читая (точнее, перемотала сцену селфхарма, в которой главная героиня режет бритвой свои гениталии). Центральные темы схожи: отношения в семье, отношение мужчины к женщине как к объекту.
Елинек очень большая мастерица как писатель. Её проза разворачивается наподобие внутреннего монолога, одна мысль тянет за собой следующую, а за ней ассоциацию или метафору, чтобы потом снова вернуться в русло истории, сюжета. За что дали Нобелевскую премию понятно: и обращение со словом мастерское, и достоверность характеров героев поразительная.
Вместо резюме скажу: под конец книги, я очень, очень надеялась, что главные герои как-нибудь умрут (интонация книги не исключала такого поворота). Но они не умерли, и это был bad end.
📖 На Эрике не шелохнется ни волосок, на ее одежде не шевельнется ни складка, на Эрику не сядет ни одна пылинка. Задул холодный, ледяной ветер, и она бежит в ледяные поля, одетая в короткое платьице, как фигуристка, на ногах белые ботинки с коньками. Абсолютно гладкая поверхность простирается от одного горизонта к другому и скрывается из глаз! Коньки скрежещут по льду! Организаторы мероприятия поставили подходящую пленку, на сей раз из динамиков не раздается музыкальное попурри, и скрежет стальных лезвий, не сопровождаемый музыкой, превращается в звуки металлического скребка смерти, в короткую вспышку, в никому не понятный сигнал морзянки на краю времени. Бегунья как следует разгоняется, огромный кулак обрушивается на нее, вдавливает в лед, вся накопленная энергия движения выплескивается в ту единственно возможную десятую долю секунды и превращается в точный до миллиметра двойной аксель, выполненный с полной раскруткой и с приземлением в точно заданную точку. Сила прыжка вновь спрессовывает бегунью, она испытывает по меньшей мере двойную перегрузку и вдавливает этот вес в зеркало льда, остающееся девственно целым.
#художка #женщина_автор