Ибо во мне живут два дурака, не считая прочих; один жаждет остаться там, где он оказался, в то время как другой воображает, что чуть дальше его ждёт жизнь менее ужасная.

Не могу сказать, чтобы настроение у нас было очень унылое. Конечно, ужин и ночлег в теплой комнате были бы приятнее, чем мелкий дождичек на открытой платформе, но вкусы у нас выработались скромные. Уверенность, что буквально никто не собирается нас расстреливать, наполняла душу радостным удивлением и довольством.

Не дай Бог попасть вам в Саратов,
Там играет в тюрьму детвора.
Весь Саратов -- сплошной Мусоратов,
Город плахи и топора.

Где-то в поле возле Магадана,
Посреди опасностей и бед,
В испареньях мёрзлого тумана
Шли они за розвальнями вслед.
От солдат, от их лужёных глоток,
От бандитов шайки воровской
Здесь спасали только околодок
Да наряды в город за мукой.
Вот они и шли в своих бушлатах –
Два несчастных русских старика,
Вспоминая о родимых хатах
И томясь о них издалека.
Вся душа у них перегорела
Вдалеке от близких и родных,
И усталость, сгорбившая тело,
В эту ночь снедала души их,
Жизнь над ними в образах природы
Чередою двигалась своей.
Только звёзды, символы свободы,
Не смотрели больше на людей.
Дивная мистерия вселенной
Шла в театре северных светил,
Но огонь её проникновенный
До людей уже не доходил.
Вкруг людей посвистывала вьюга,
Заметая мёрзлые пеньки.
И на них, не глядя друг на друга,
Замерзая, сели старики.
Стали кони, кончилась работа,
Смертные доделались дела…
Обняла их сладкая дремота,
В дальний край, рыдая, повела.
Не нагонит больше их охрана,
Не настигнет лагерный конвой,
Лишь одни созвездья Магадана
Засверкают, став над головой.

Николай Заболоцкий. 1956 г.

задача трёх тел не решается,
нет ключа к открытым проёмам
на перекрестьях
пограничных состояний,
не войти в глаза
для вящей ясности
с зазором, с другим,
изнутри не видно
своего лица.

морские животные
склеены вектором, дрейфом в колонию —
смертоносный кораблик
со змеистой короной из стрекательных клеток:
множественность увязана
одной на всех жизнью —
так и смерть одна
на всю тройку горгон
и один глаз
у трёх старших сестёр.

вторую неделю где-то гуляет нос
глаза смеются кажется началось
черты обрели подвижность свободу цель
на низком старте на золотом крыльце
улыбка сойди с лица подойди ко мне
закрытие всех фронтов по всей длине

Порт
Десятую ночь подряд на соседней улице строят порт,
Доносятся весёлые голоса, шум крана, постукивание
Металла о металл, что-то опускают, поднимают, роняют.
Причём это явно будет французский, греческий или
Итальянский порт, это совершенно точно, если
Судить по запахам, которые вплывают в наше ночное окно.
Но каждый раз, когда я выхожу с утра на улицу
И сворачиваю за угол, — вижу, что там ничего не изменилось:
Ни порта, ни весёлых рабочих, ни запаха водорослей и рыбы.
Поэтому всё чаще я работаю ночью, широко открыв окно,
И уже второй день ложусь спать, когда светлеет.
Удивительно, что этого больше никто не слышит и не замечает.
Все, кого спрашивал, тут же меняют тему.

В желудке появился кислый спазм, точно я проглотила согнутый намороженный и заточенный китовый ус, и теперь он в соответствии с заветами алеутских охотников медленно распрямлялся в животе.

Со стороны моря прибыл вертолет береговой охраны, он пролетел над дорогой и резко завис над автомобильным мостом, просев брюхом, как садящийся на воду пеликан. После чего вертолет начал расстреливать тех, кто переходил реку по железнодорожному мосту. Никто не удивился и не побежал, продолжали переходить. Мы смотрели.

В воздухе носились легкие и быстрые снежинки. Как прежде, в детстве, я поднял лицо к небу и открыл рот пошире. Снежинки ударялись о мои зубы, и мне казалось, что я слышу легкий звон, будто подрагивают листочки фольги; я чувствовал, как снег падает в тепло полости рта и тает, соприкасаясь с его красной плотью. Мне представился клюв феникса, застывшего над Вершиной Прекрасного, горячий, гладкий рот золотой сказочной птицы.

А вторая вещь, которую, мой котик, надо у себя спросить, если придется тебе умирать, — она вот какая: ко всем ли, кому ты мог облегчить боль, ты пришел и сделал это. Ко всем ли ты пришел, кого обидел, или просто доброго слова не сказал, или кому одним взглядом мог помочь… Это страшный счет, мой маленький, тяжелый счет, и я помню, у меня слезы полились. Лежу и шепчу: «Я старалась, я старалась…» — а знаю, что плохо старалась. А может, того от тебя и надо, чтобы перед смертью ты этот счет себе предъявил и от горя расплакался, — не знаю, мой дорогой, но знаю, что ты запомнишь.

Воспоминание о человеческой крови теперь проявляет себя как нутряная реакция на вены и шеи других людей. Для меня кожа на шеях не такая, как на других частях тела. Она кажется тонкой, съедобной, как рисовая бумага, в которую завернута сладость. Эта кожа ­слишком пустая, чистая по сравнению с остальной, будто просит, чтобы на ней оставили пометку, как очень дорогой холст для каллиграфии или полученная холодным прессованием «Фабриано». Я часто задумываюсь о том, не аналогична ли моя тяга к искусству жажде поглотить и уничтожить незапятнанность человеческой шеи. В художественной академии я прочитала о лучшей бумаге, которой пользовались художники семнадцатого века, — ее делали из кожи овечьих эмбрионов. Она ценилась за мягкость, способность легко впитывать краски, ровную текстуру по всей поверхности. Очень долго процесс создания произведений искусства подразумевал убийства живых существ. Даже мой папа для своих картин растягивал на деревянных рамах тонкий шелк. Когда-то, когда у нас еще были его работы, я смотрела на созданные им на большом полотне странные геометрические формы и думала обо всех шелкопрядах, которым не довелось выйти мотыльками из своих коконов.

Демон — просто еще одно животное с рационом, отличным от человеческого. Я слышала о ракообразном, которое ест только роговицы акул, так что акулы слепнут, и о бабочках из Амазонии, которые пьют черепашьи слезы, — но эти животные не демоны; это просто животные, и многие люди верят, что такими их создал Бог. И, само собой, есть животные, которые питаются кровью; и еще — которые раскалывают яйца и поедают молодняк или текучие желтки внутри них; а другие пожирают собственных детей; да и сами люди едят мясо, и яйца, и кровь, только особыми способами, в особых формах, с особыми травами, и эти животные и люди — не демоны.

— Теперь ее искусством интересуются только потенциальные покупатели, богачи, которые хотят, чтобы ее картины висели над их диванами в их огромных домах. Короче, это довольно глупо, пока такого успеха нет, кажется, что твое искусство значит больше. Типа, просто ты выставляешься, все дела, и все вращается вокруг смысла твоих работ. Но потом ты обретаешь успех и становишься, по сути, вроде оформителя площадок, производителя дерьма, которое богачи могут вешать на стены, чтобы выглядеть культурными.

I had gotten to work and had kept reading about sleepwalking—in academic terms, it’s usually called somnambulism, which I think sounds like some kind of cannibalism

“Maybe we should go to a bar?” says the blonde with her hair in a bun, who is so terribly thin that you can count the ribs on her chest. Lately I’ve tried not to be judgmental, but … she didn’t eat any of her dessert. She just stirred it a little, licked the spoon, and then placed a napkin over the melted ice cream. And some part of me is pleased. Because this woman might be more beautiful than I am, better educated, in a better job, with more money than I have, and she probably has also a great husband and beautiful children. But she’s still unhappy with herself (I’m a terrible person).