Перекличка
Вот горькая ирония лермонтовской «Благодарности» (1840)
За всё, за всё тебя благодарю я:/ За тайные мучения страстей,
За горечь слёз, отраву поцелуя, / За месть врагов и клевету друзей;
За жар души, растраченный в пустыне, /За всё, чем я обманут в жизни был...
Устрой лишь так, чтобы тебя отныне / Недолго я ещё благодарил.
  А это лермонтовское стихотворение А.А.Ахматовой
Последний тост (1934)
Я пью за разорённый дом,/ За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоём,/ И за тебя я пью, –
За ложь меня предавших губ,/ За мёртвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,/ За то, что Бог не спас.
Иронии уже нет, есть бесслёзная «неотклонимость» жизненных ударов.
В 1981 году к перекличке подключается  А.С.Кушнер
 За всё, за всё…
                                            Лермонтов
За что? За ночь. За яркий по контрасту/ С ней белый день и тополь за углом,
За холода, как помните, за астму / Военных астр, за разоренный дом.
Какой предлог! За мглу сырых лужаек, / За отучивший жаловаться нас
Свинцовый век, за четырёх хозяек, / За их глаза, за то, что бог не спас.
За всё, за всё… друзья не виноваты, / Что выбираем их мы второпях,
За тяжких бед громовые раскаты, / За шкафчик твой, что глаженьем пропах,
За тот смешок в минуту жизни злую,/ За всё, чем я обманут в жизни был:
За медь дубов древесную сырую / И за листву чугунную перил. 
Поначалу кушнеровская  рефлексия – на фоне монументальной сдержанности его великих предшественников – кажется несколько многословной, размытой, но после перечитывания понимаешь: его «ВСЁ» распахнуто в большой мир, где громовые раскаты свинцового века удивительным образом соседствуют со шкафчиком, пропахшем глаженьем, и мглой сырых лужаек. И конечно, нередкие у Кушнера необъяснимые метафоры концовки: медь дубов и чугун листвы, обманувшие лирического героя, это, вероятно, аллюзии к чему-то лично пережитому?

(с небольшим опозданием): 28 июня – 195 лет со дня рождения Петра Исаевича Вейнберга, русского поэта и переводчика. Литературное наследие П.И.Вейнберга велико: помимо оригинальных творений он перевёл произведения более чем 60-ти(!) авторов, среди них – Гейне, Шекспир и Шиллер. Но в русской литературе П.И.Вейнберг остался автором небольшого сатирического шедевра (популярности которого сильно содействовал романс А.С.Даргомыжского):

«Он был титулярный советник, / Она — генеральская дочь;
Он робко в любви объяснился, / Она прогнала его прочь.
Пошёл титулярный советник / И пьянствовал с горя всю ночь,
И в винном тумане носилась / Пред ним генеральская дочь» (1859).

Что ж, ещё один маленький человек, «вечный титулярный советник, над которым, как известно, натрунились и наострились вдоволь разные писатели, имеющие похвальное обыкновенье налегать на тех, которые не могут кусаться». Неужели и этот тоже «брат твой»? Нет, конечно, скорее это явный сдвиг от Гоголя («Шинель» 1842) к Чехову («Смерть чиновника» 1883): комическая матримониальная неудача героя Вейнберга подобна абсурдному «помер» героя Чехова, ни того, ни другого совсем не жалко!
Кстати сказать, русской литературе послужили младший брат П.И.Вейнберга Павел Исаевич, писатель-юморист и актёр, и сын последнего Павел Павлович, актёр, драматург и беллетрист.

Сегодня – день рождения Франца Кафки, одного из самых трагических художников ХХ века, отказавшего человеку даже в возможности хотя бы спросить ЗА ЧТО?
Но вот его миниатюра «Ночью» – с неожиданным проблеском надежды в концовке:
"Погрузиться в ночь, как порою, опустив голову, погружаешься в мысли, — вот так быть всем существом погружённым в ночь. Вокруг тебя спят люди. Маленькая комедия, невинный самообман, будто они спят в домах, на прочных кроватях, под прочной крышей, вытянувшись или поджав колени на матрацах, под простынями, под одеялами; а на самом деле все они оказались вместе, как были некогда вместе, и потом опять, в пустынной местности, в лагере под открытым небом, неисчислимое множество людей, целая армия, целый народ,-над ними холодное небо, под ними холодная земля, они спят там, где стояли, ничком, положив голову на локоть, спокойно дыша. А ты бодрствуешь, ты один из стражей и, чтобы увидеть другого, размахиваешь горящей головешкой, взятой из кучи хвороста рядом с тобой. Отчего же ты бодрствуешь? Но ведь сказано, что кто-то должен быть на страже. Бодрствовать кто-то должен". КТО-ТО ДОЛЖЕН.

Сегодня - Всемирный День ПОЦЕЛУЯ! И хотя ЭТО "приятней и полезней проделывать", чем об ЭТОМ писать/читать - всё же СТИХИ (на случай сохранились). Я их имею. Вскоре будут.

Вот они:
 
"Всемирным дням известным нет конца — / запутаешься. Пёстрая картина: / День матери, к примеру, День отца,
февральский День святого Валентина.
Но сам себе навряд ли бы простил/ то, что шестого, кажется, июля
я, грешным делом, чуть не пропустил / случайно День Всемирный поцелуя,/ когда наш брат себе позволить рад,
законное на то имея право,/ всех женщин в мире целовать подряд,
всех до одной налево и направо./ Пора бы уточнить, куда я гну:
 чем до единой всех напропалую / лобзать, из тысяч выберу одну,
чтобы поцеловать. И поцелую".

Автор этого игривого стихотворения - Евгений Михайлович СОЛОНОВИЧ (1933 - 2026, 11 февраля), знаменитый переводчик итальянской поэзии. Стихотворение написано в 2020 (!) году.

Из непрочитанного в своё время – по объективным причинам.
В.Корнилов  ГУМИЛЁВ (1967)
"Три недели мытарились,/Что ни ночь, то допрос…
И ни врач, ни нотариус,/Напоследок — матрос.

Он вошел чёрным парусом,/Уведёт в никуда…
Вон болтается маузер/Поперёк живота.

Революция с «гидрою»/Расправляться велит,
И наука не хитрая,/Если схвачен пиит.

…Не отвёл ты напраслину,/Словно знал наперёд:
Будет год — руки за спину/Флотский тоже пойдёт,

И запишут в изменники/Вскорости кого хошь,
И с лихвой современники/Страх узнают и дрожь.

…Вроде пулям не кланялись,/Но зато наобум
Распинались и каялись/На голгофах трибун,

И спивались, изверившись,/И не вывез авось…
И стрелялись, и вешались,/А тебе не пришлось.

Царскосельскому Киплингу/Пофартило сберечь
Офицерскую выправку/И надменную речь.

…Ни болезни, ни старости/Ни измены себе
Не изведал и в августе,/В двадцать первом, к стене
                                    
Встал, холодной испарины/Не стирая с чела,/ От позора избавленный/ Петроградской ЧК".
 
Правда о трагической гибели поэта в год полувекового юбилея октябрьского переворота, конечно, могла быть обнародована только неофициально ("сам/там"- издат). Но стихотворение не только об этом. Четыре строфы (4 – 7) посвящены трагическим же судьбам его палачей, которые «каялись наобум» и которые «записанные в изменники», «спивались», «стрелялись», «вешались». И это – ещё один уровень правды о Революции, совершенно закрытый тогда, в 1967, и общеизвестный сегодня. Вопросы возникают к финальным строфам. От какого «позора» избавила Гумилёва Петроградская ЧК? Какую «измену себе» он, расстрелянный, «не изведал»? Неужели автор считает, что Гумилёв, этот «Царскосельский Киплинг» с «надменной речью и офицерской выправкой», мог поддаться «очарованию зла» и повторить судьбу Сергея Эфрона (Мити Арсентьева из «Утомлённых солнцем»)? Догадываясь («знал наперёд»)  о бесславном конце своих палачей, не мог знать, что «пофартило сберечь" ему самому? Но ведь и для нас – и в 1967, и сегодня – это только предположения?

Вчера был день памяти А.П.Чехова (умер 15 июля 1904 года).
 И полвека назад было написано стихотворение Юрия Левитанского
«Ялтинский домик».
 
Вежливый доктор в старинном пенсне и с бородкой,
вежливый доктор с улыбкой застенчиво-кроткой,
как мне ни странно и как ни печально, увы —
старый мой доктор, я старше сегодня, чем вы.
 
Годы проходят, и, как говорится, — сик транзит
глория мунди, — и всё-таки это нас дразнит.
Годы куда-то уносятся, чайки летят.
Ружья на стенах висят, да стрелять не хотят.
 
Грустная жёлтая лампа в окне мезонина.
Чай на веранде, вечерних теней мешанина.
Белые бабочки вьются над жёлтым огнём.
Дом заколочен, и все позабыли о нём.
 
Дом заколочен, и нас в этом доме забыли.
Мы ещё будем когда-то, но мы уже были.
Письма на полке пылятся — забыли прочесть.
Мы уже были когда-то, но мы ещё есть.
 
Пахнет грозою, в погоде видна перемена.
Это ружье ещё выстрелит — о, непременно!
Съедутся гости, покинутый дом оживёт.
Маятник медный качнётся, струна запоёт...
 
Дышит в саду запустелом ночная прохлада.
Мы старомодны, как запах вишнёвого сада.
Нет ни гостей, ни хозяев, покинутый дом.
Мы уже были, но мы ещё будем потом.
 
Старые ружья на выцветших старых обоях.
Двое идут по аллее — мне жаль их обоих.
Тихий, спросонья, гудок парохода в порту.
Зелень крыжовника, вкус кисловатый во рту (1976)
 
Что сказать? Это – ПОЭЗИЯ, НАСТОЯЩАЯ, от которой захватывает дух и мурашки бегут по коже от восторга. Чеховская печаль (дом заколочен, и нас в этом доме забыли), чеховская человечность (жаль их обоих), чеховская надежда (съедутся гости, покинутый дом оживёт. Маятник медный качнётся, струна запоёт), чеховская вера (мы уже были, но мы ещё будем потом). Интересно у Левитанского полное отсутствие постмодернистского переосмысления классики (старый мой доктор, я старше сегодня, чем вы – (И ВСЁ ЖЕ) мы старомодны, как запах вишнёвого сада.)

О Северянине – и не только. Поэзией И.Северянина никогда не увлекался, тем неожиданней стало знакомство с его удивительным сонетным циклом «Медальоны». Созданный в эмиграции (1934), он включает более СТА (!) лирических портретов деятелей искусства: писателей, поэтов, композиторов. О степени точности и «узнаваемости» героев можно, конечно, спорить. Вот, например, ЧЕХОВ.
Не знаю, как для англичан и чехов,/Но он отнюдь для русских не смешон,
Сверкающий, как искристый крюшон,/Печальным юмором серьёзный Чехов.

Провинциалки, к цели не доехав,/Прощались с грёзой. Смех их притушён.
И сквозь улыбку мукою прожжён/Удел людей разнообразных цехов.

Как и тогда, как много лет назад,/Благоухает наш вишнёвый сад,
Где чувства стали жертвой мелких чувствец…

Как подтвержденье жизненности тем —/Тем пошлости — доставлен был меж тем
Прах Чехова в вагоне из-под устриц.
Наивная рифма («чехов» - «Чехов»), странное сравнение с крюшоном, явная фактическая неточность - вишнёвый сад отнюдь не «благоухает», а, как известно, вырублен… Но самое интересное здесь – «вагон для устриц» в  концовке. Одно из общих мест в чеховской биографии, всегда трактовавшихся, как победа той самой пошлости, с которой АПЧ настойчиво боролся. Наиболее развёрнуто об этом – у М.Горького. (1) «Этот чудный человек, этот прекрасный художник, всю свою жизнь боровшийся с пошлостью, всюду освещая её гнилые пятна мягким, укоризненным светом,  Антон Павлович, которого коробило всё пошлое и вульгарное, был привезен в вагоне “для перевозки свежих устриц” и похоронен рядом с могилой вдовы казака Ольги Кукареткиной. Это — мелочи, но, когда я вспоминаю вагон и Кукареткину, у меня сжимается сердце, и я готов выть, реветь, драться от негодования, от злобы. Ему — всё равно, хоть в корзине для грязного белья вези его тело, но нам, русскому обществу, я не могу простить вагон “для устриц”. В этом вагоне — именно та пошлость русской жизни, та некультурность её, которая всегда так возмущала покойного» (письмо Е.П.Пешковой). (2) «Гроб писателя, так “нежно любимого” Москвою, был привезен в каком-то зелёном вагоне с надписью крупными буквами на дверях его: “Для устриц”. Часть небольшой толпы, собравшейся на вокзал встретить писателя, пошла за гробом привезенного из Маньчжурии генерала Келлера и очень удивлялась тому, что Чехова хоронят с оркестром военной музыки. Когда ошибка выяснилась, некоторые весёлые люди начали ухмыляться и хихикать. День был жаркий, пыльный. Впереди процессии величественно ехал толстый околоточный на толстой белой лошади. Всё это и ещё многое было жестоко пошло и несовместимо с памятью о крупном и тонком художнике» (из воспоминаний). Однако горьковская страстность породила … МИФ! Подробности последуют.

«Вагон для устриц – МИФ??? А может, его и не было вовсе?» - «Да нет, конечно, в том-то и дело, что вагон для устриц БЫЛ! Но… Впрочем, сеанс словесной магии, выразительно проведённый Горьким – РАЗОБЛАЧЁН! Цитирую книгу И.СУХИХ «Чехов в жизни: сюжеты для небольшого романа» (М., 2011, с.369):
 
«В похоронах знаменитого человека всегда сочетаются искренняя скорбь и праздное любопытство, государственная организация и общественная демонстрация, высокая риторика молитв, надгробных речей и бытовая болтовня в течение долгой церемонии. Горький в этом смысле не фиксирует ничего необычного: градус “пошлости” в июле девятьсот четвертого был, вероятно, не больше, чем в феврале восемьдесят первого (Достоевский) или – через столетие – в июле восьмидесятого (Высоцкий). Вагон же для устриц был не вызывающей пошлостью, а необходимостью: только таким образом, в холодильнике, в июльскую жару гроб мог быть доставлен в Россию. Надпись была закрашена минут через двадцать после прибытия поезда в Петербурге, и её специально обнаруживали под слоем краски или с противоположной от входа стороны самые настырные корреспонденты. Горький выхватил сенсационную деталь из газет и сделал символом. Художественная версия, писательский миф оказался прочней, востребованней, чем правда факта. Всуе поминать вагон для устриц - пошло. Экзальтированная, аффектированная горьковская скорбь (таким, вообще, был тон его писем Чехову) кажется слишком театральной, наигранной на фоне других слов, звучавших в те же самые дни. И чем, кроме фамилии, провинилась перед ним и чеховской памятью вдова Ольга Кукареткина?»
 Исчерпывающе точно и по существу верно. Невольно задумываешься: сколько ещё подобных мифов ждут своего разоблачения?

Сегодня – день рождения Василия Макаровича ШУКШИНА. Первая его книга – сборник рассказов СЕЛЬСКИЕ ЖИТЕЛИ (1963). На первый взгляд, вполне нейтральная формулировка, но в ней – скрытая (без выпячивания) интонация УВАЖЕНИЯ: не ДЕРЕВЕНСКИЕ – чтобы избежать ассоциаций с грубо/оскорбительным «деревенщина», и, возможно, для эвфонии: сЕЛьские житЕЛи, тем более, что это – правильный двустопный дактиль («Та - тата Та – тата»). Нечто подобное – в некрасовских «Размышлениях у парадного подъезда» («Раз я видел, сюда мужики подошли, деревенские русские люди»). Здесь «оборванная чернь»,  «некрасивые на взгляд», «всё пропивающие» ходоки  названы ДЕРЕВЕНСКИМИ РУССКИМИ ЛЮДЬМИ! Что это значит? Для оживления анализа (на уроке) – невинная провокация: неужели Некрасов пишет для тех, кто не знает значения слова МУЖИК? Для иностранцев, что ли? Конечно, нет! «ДРЛ» – не для толкования слова МУЖИКИ, а для внесения важнейшего для автора смыслового оттенка: они не оборванная чернь, достойная только высокомерного презрения, но достойные уважения ("Научись мужика уважать!") такие же русские люди, как и все, только из деревни. В шукшинских «Сельских жителях» - на мой взгляд, тот же смысл.