Трагедия Пепла

Трагедия Пепла – результат несчастного стечения обстоятельств: как ни старался Лука, он лишь ОТСРОЧИЛ (но не предотвратил) убийство Костылёва. Но дело не только в этом. Пепла окончательно погубила … НАТАША! Узнав о смерти Костылёва, Сатин ободряет Пепла: «Убийство в драке – недорого стоит» (т.е. наказание будет небольшим). Однако же Наташа, потрясённая произошедшим, мечась в беспамятстве, обвиняет Пепла в СГОВОРЕ с Василисой, а это уже не просто «убийство в драке». Не исключено, что об этом же она заявит и на допросе в полиции, и также вполне вероятно, что её версия не будет отвергнута следствием. Что же произошло в помрачённом сознании несчастной? Пепла она не любит (о чём прямо ему сказала, хотя и не оттолкнула окончательно), но главное – ощущение полнейшей безысходности: « ... не верю я никому... А идти мне — некуда..» Никакой «праведной земли» у неё нет. Какова же роль Луки в таком завершении этой жизненной драмы? Казалось бы, он сделал для этих людей всё, что мог…

📚 Уважаемые читатели амфибрахия! Амфибрахий вернулся - чтения возобновляются! Всех, кто учил/учился/учит/учится/будет учить/будет учиться – с Праздником Знаний! 🎓📖

Для начала – амфибрахий А.С.Кушнера о прозе Л.Н.Толстого. Удивительные стихи! За что зацепиться для рефлексии? По-моему, за вопрос «Где мать?» Или за неясность (для меня) концовки: почему «боюсь (...) всех мертвых, всех милых»?

Приезд Николая Ростова домой.
На нем повисают Наташа и Петя.
Как близко к слезам это все, боже мой!
Где мать? И рыданья. И я не в ответе
За дрожь подбородка. И утро, и вновь
Восторг. «Это сабля твоя или ваша?»
Денисов. И преданность эта, любовь.
И Соня. И слезы. И снова Наташа.

И в английском клубе устроен обед
В честь Багратиона. И тосты. И слезы.
Кто Пьера несчастней? И клики – в ответ,
И тосты. Не выдержать мне этой прозы.

Пьют учредителя пиршества, он
Расплакался, вынув платок из кармана.
Дуэль. Почему-то похоже на сон.
«Закройтесь!» От дыма слезятся, тумана…

Сейчас я их вытру… Несчастная мать
Бретера!... И раненный плачет, пугая
Товарища… Что это? Дрожь не унять.
А в Лысых Горах пелена ледяная
И мартовский холод. Он умер, он жив.
Отец заказал ему памятник. Роды.
Я плачу. – Где дохтур? – Сестру подхватив,
Он замер. Он жив. Он не хочет свободы.

Как я это раньше читал? Старика
Рыданья и жесткие руки на шее
У сына... В гробу восковая рука,
Нет, сказано: ручка. Что сделали с нею?
Что делают с нами?.. Я сорок страниц
Прочел, я читать это дальше не в силах.
Нет, проза такой не должна быть! Ресниц
Боюсь своих мокрых, всех мертвых, всех милых…

Стихи А.С.Кушнера замечательны, конечно, необычностью темы: объектом лирического переживания становятся образы художественного текста, т.е образное воссоздание образов же. Подобное очень личное, интимное восприятие толстовской прозы – результат благодарного внимательного «медленного» чтения. Вопрос «Где мать?» - невысказанный вопрос самого героя. Старая графиня действительно появляется не сразу. Вероятно, это замысел автора - для выделения, «подчёркивания» значимости сцены: «Все оставили его, и он побежал к ней. Когда они сошлись, она упала на его грудь, рыдая» (почему-то на ум пришли строки ААА «А туда, где молча Мать стояла, так никто взглянуть и не посмел»…) Но, признаюсь, меня этот вопрос зацепил напоминанием о других страницах ВиМ: Болконские в Лысых Горах, прощание кн.Андрея с близкими перед уходом на войну. Не сразу замечаешь, что в этих сценах (как и во всей сюжетной линии кн.Андрея и кн.Марьи) НИ РАЗУ не упоминается их мать, даже в сентиментально - чувствительном письме кн.Марьи к Жюли Карагиной. На мой взгляд, это странно и удивительно, не так ли? Возможные предположительные решения последуют.

А теперь – металитературный анапест А.С.Кушнера:
"Слово «нервный» сравнительно поздно / Появилось у нас в словаре
У некрасовской музы нервозной / В петербургском промозглом дворе.
Даже лошадь нервически скоро / В его желчном трехсложнике шла,
Разночинная пылкая ссора / И в любви его темой была.
Крупный счет от модистки, и слезы, / И больной, истерический смех,
Исторически эти неврозы / Объясняются болью за всех,
Переломным сознаньем и бытом.
Эту нервность, и бледность, и пыл, / Что неведомы сильным и сытым,
Позже в женщинах Чехов ценил,/ Меж двух зол это зло выбирая,
Если помните... ветер в полях, / Коврин, Таня, в саду дымовая
Горечь, слезы и черный монах.
А теперь и представить не в силах / Ровной жизни и мирной любви.
Что однажды блеснуло в чернилах, / То навеки осталось в крови.
Всех еще мы не знаем резервов, / Что еще обнаружат, бог весть,
Но спроси нас: Нельзя ли без нервов? / – Как без нервов, когда они есть! –
Наши ссоры. Проклятые тряпки. / Сколько денег в июне ушло!
– Ты припомнил бы мне еще тапки. / – Ведь девятое только число,–
Это жизнь? Между прочим, и это, / И не самое худшее в ней.
Это жизнь, это душное лето, / Это шорох густых тополей,
Это гулкое хлопанье двери, / Это счастья неприбранный вид,
Это, кроме высоких материй, / То, что мучает всех и роднит".
Здесь и Некрасов, и Чехов, и лошадь, и любовь, и разночинцы, и мы, сегодняшние...
За что «зацепиться»?

..а как хорошо у Кушнера - "СЧАСТЬЯ НЕПРИБРАННЫЙ ВИД"! Ведь это парафраз некрасовского "если ПРОЗА В ЛЮБВИ неизбежна" - и мучает и роднит, как и бледно-пылкая нервность ценимых АПЧ женщин ("когда они есть"). Но как лёгок оказался переход к жизни! не вернуться ли к "чтению амфибрахиев"? Например, почему Кушнер некрасовский трёхсложник об избиваемой лошади называет "ЖЕЛЧНЫМ"?

Фрагмент «Под жестокой рукой человека» из некрасовского цикла «О погоде» обычно рассматривается как выразительная параллель к сну Раскольникова об убийстве лошади (сопоставление двух эпизодов – исключительно продуктивно с точки зрения методики, коллективная работа идет, как правило, очень живо). Пронзительное сострадание, пронизывающее сцену в «ПиН» (боль за человека!), многократно усилено реакцией ребёнка, который не в силах видеть чудовищное (предвосхищение «Иди и смотри!»?) Что же у Некрасова? Смех (!) праздных прохожих и унылая рефлексия интеллигента. Он видит страдания «безответной жертвы народа», но думает о невозможности помочь СЕБЕ!.. (Обратим внимание на выражение «ЖЕРТВА НАРОДА» - НЕ «народ – жертва эксплуатации» (и т.п.). Итак, запредельная эскалация невыносимого у Достоевского – и бессильные рассуждения у Некрасова: не только «раненое сердце (Достоевский о Некрасове)» - но и желчная ирония…

Сегодня, 14 сентября 2025 года – день рождения Александра Семёновича Кушнера, ему исполнилось 89 лет! В сентябрьской книжке ЗВЕЗДЫ – новые стихи (комментарии последуют).

Учись у них — у дуба, у березы.
А. Фет

Учись у них — у Тютчева и Фета — / Переносить печали и беду.
Как много в их стихах любви и света, / Превозмогавших боль и темноту.

Учись у них писать стихи — сказал бы, / Но не скажу, печаль и боль важней.
Не при свечах, живем при свете лампы, / Машины есть, не надо лошадей.

И Фет, и Тютчев утирали слезы / Платочком с глаз, быть может, рукавом.
Дубы нужны им были и березы, / И нам нужны в томлении земном.

Императив Фета «учиться у дуба, у берёзы» (чему? – стойкости в преодолении жизненных тягот) Кушнер переносит на самих творцов, (традиционно соединяя Фета с Тютчевым): у них тоже есть чему учиться – в человеческом плане, тягот и мучительных проблем у обоих было в избытке. Но, оказывается, боль и темноту жизни превозмогают не только жизненные усилия, но и ЛЮБОВЬ и СВЕТ в СТИХАХ (как у Пушкина, «поэзия как ангел утешитель Спасла меня, и я воскрес душой»). Но далее – загадочная вторая строфа: «печаль и боль важней» (опять пушкинская ассоциация – "жить, чтоб мыслить и страдать»), чем … СТИХИ??? И в концовке: в томлении земном нужны «дубы» и берёзы», т.е. реалии жизни, в которых – образцы жизненного поведения. А как же «любовь и свет в стихах»? Что спасает? Чем спасаться?

Эпиграфом к своему стихотворению о Фете и Тютчеве как учителях жизни Кушнер (хотя и сам, наверное, может им быть – невероятная творческая энергия в ТАКОМ возрасте!) взял строку Фета. Казалось бы, что еще можно об этом сказать после предельной гармонии фетовского шедевра? Однако вот - Вероника Тушнова (да-да, та самая – «Не отрекаются любя» с гениальной музыкой Марка Минкова) – замечательная/удивительная вариация на тему Фета!

Сгорели рощи, травы посерели,
морозы предвещает тишина.
Вы замечали мужество сирени?
Под первым снегом зелена она.
Ей очень страшно по ночам, когда
весь мир до звезд раскрыт и обнажен,
и ветер режет медленным ножом,
и каменной становится вода.
Все толще лед на беззащитной коже,
все тяжелее снежные пласты…
ее приговоренные листы
беззвучно задыхаются от дрожи.
А поутру ты видишь, что она
стоит в снегу. Мертва, но зелена.

Стойкости и терпению фетовских дуба и берёзы противопоставлено МУЖЕСТВО сирени. Что чувствуют «герои» Фета? Напрасные слёзы / злая, сердитая метель / лютый холод, хватающий за сердце / душевная скорбь… У Тушновой (я бы сказал) не то что подробнее, а как-то интимнее, что ли, человечнее… Сирени "по-человечески" СТРАШНО (и далее по тексту), смерти не миновать (приговорена!), но - ЗЕЛЕНА! Почти «смертию смерть поправ»!

Герои Фета - титаны, стоически претерпевающие жестокую зиму жизни. Сирень Тушновой - просто обычный человек, которому "очень страшно"...

Сегодня 125 лет со дня рождения Сергея Ивановича ОЖЕГОВА - "звук понятный и знакомый, не пустой для сердца звук" для любого филолога!!

С.Я. Маршак

Усердней с каждым днем гляжу в словарь.
В его столбцах мерцают искры чувства.
В подвалы слов не раз сойдет искусство,
Держа в руке свой потайной фонарь.
На всех словах — события печать.
Они дались недаром человеку.
Читаю: «Век. От века. Вековать.
Век доживать. Бог сыну не дал веку.
Век заедать, век заживать чужой…»
В словах звучит укор, и гнев, и совесть.
Нет, не словарь лежит передо мной,
А древняя рассыпанная повесть.

Чудесный автологизм лирики Маршака (почти все слова в их прямом значении, однако же как поэтично!) делает особенно выразительной загадочную метафору в 3-4 стихах: «В подвалы слов не раз сойдёт искусство, держа в руке свой потайной фонарь». Что же осветит этот потайной фонарь искусства в подвалах слов?

Потайной фонарь искусства – вероятно, это способность искусства (=поэзии) выявлять ("активировать") в прямом (словарном) значении слова его скрытый, («подвальный») смысл, обогащать слово дополнительными смысловыми оттенками, которые оно (слово) приобретает в художественном (поэтическом) контексте. Пример. Слово само по себе не может быть «медленным», но оно становится таким в пушкинском стихе «медленно кружит» (описание танца Истоминой в «ЕО»), тем более, что за ним следует мгновенно-"быстрое" «вдруг».

В «Утиной охоте» (1967) А.Вампилова Вера называет «аликами» не только всех «своих» мужчин, но и плюшевого кота – подарок Зилову на новоселье («Слушай, что это ты всех так называешь? Все у тебя алики. Это как понимать? Алкоголики, что ли? Может, это твоя первая любовь — Алик?» - «Угадал. Первая — алик. И вторая алик. И третья. Все алики»). Выразительный психологический штрих к портрету многое утратившей женщины. Неожиданная параллель – в «Визите старой дамы» (1956) Фр.Дюрренматта: чудовищная старуха (а совсем не рыжеволосая красавица в киноверсии М.Козакова), бывшая проститутка, а ныне миллиардерша, всех мужчин своего окружения называет одним (по существу) именем, меняя лишь первую букву (очередной муж – Моби, новый муж – Хоби, дворецкий – Боби, телохранители – Роби и Тоби, искалеченные лжесвидетели – Коби и Лоби). В СССР «ВСД» впервые опубликован в 1958 году, следовательно, влияние не исключается, но, возможно, это сходство процессов творческого мышления - элементы трагического гротеска есть и в «УО» (похоронный венок живому герою или его же искренний монолог, обращённый к ушедшей жене, которую сменила любовница).

«Октябрь уж наступил» - сегодня эти пушкинские строки невольно вспоминаются – и просто по календарю, и как образец «непостижной уму» гармонии. Впору вспомнить лихорадочные недоумения булгаковского поэта (правда, по поводу других подобных пушкинских строк): «Но что он сделал? Я не постигаю... Что-нибудь особенное есть в этих словах: «Буря мглою...»? Не понимаю!..» А что же аналитический скальпель научного литературоведения? «Осень» (1833) неоднократно подвергалась подробному разбору, но для меня без преувеличения ОТКРЫТИЕМ «Осени» стало исследование В.С.Непомнящего, дальнейшее – методические адаптации его замечательного анализа. Методическая проблема подсказана композицией стихотворения – О ЧЁМ оно? Здесь и пейзаж (все времена года – правда, с разной степенью обстоятельности), и бытовые подробности деревенской жизни, и поразительные строки о поэтическом вдохновении (стихи о том, как пишутся стихи)… Естественно, возникает вопрос: Как связаны в единой композиции стихотворения эти разнообразные темы? Что их объединяет? (ещё раз) – О ЧЕМ ЖЕ ОНО НАПИСАНО? Далее – вопрос С ЧЕГО НАЧАТЬ? Конечно же, с осени, ведь с неё и начинается стихотворение. Как же изображается осень в сравнении с другими временами года?

Первая строфа ОСЕНИ – «установочная», здесь ОБРАЗ осени представлен с возможной наглядностью и полнотой (в последующих октавах – развитие/дополнение/обогащение). С чего же начать, за что «зацепиться»? Казалось бы, господствует реалистическая точность деталей, и всё же… «роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей». Логическое противоречие? Если ветви «нагие», то какие же на них могут быть листья! Тем не менее АСП абсолютно точен – с точки зрения простых зрительных впечатлений: легко представить (увидеть) облетевшие деревья, которые видятся вполне «нагими», несмотря на отдельные ещё висящие листочки. Другими словами, последние листы ЕЩЁ падают, но ветви УЖЕ нагие. Глагольные формы первой октавы выражают ту же тему: ручей ЕЩЁ бежит, но пруд УЖЕ застыл; хлад УЖЕ дохнул, но дорога ЕЩЁ только ПРОМЕРЗАЕТ (но не промёрзла окончательно), сосед ПОСПЕШАЕТ, озими СТРАЖДУТ, лай БУДИТ. Эта НЕОКОНЧЕННОСТЬ (глаголы НЕСОВЕРШЕННОГО вида) – существенная черта ОБРАЗА пушкинской осени. Уже наступивший октябрь – картина всё ещё продолжающегося, незавершённого процесса. Куда же, к чему движется октябрьская природа, что нашёл в ней поэт, какое «нечто»? Ответ – в 6 и 7 октавах: осень движется к зиме, как увядающая дева - к смерти. Зима – смерть природы. Банально? Конечно – но только не у АСП. И не только потому, что в этой унылости – очарованье, прощальная краса - приятна, а увядание – пышное. А потому, что «с каждой осенью Я расцветаю вновь»! Кто же этот Я?

Осень, как известно, любимое время года АСП, пора его литературных трудов – ему особенно продуктивно писалось именно осенью. «Как это объяснить?» Да никак! Это особенность его «организма» - и только (у каждого своё – и у поэта, и у человека). Но в ОБРАЗНОЙ системе «Осени» это личный факт приобретает глубокий философский и даже космический смысл. Умирание осенней природы (в «Осени») не окончательное: природа умирает – человек расцветает. Другими словами, природные силы, увядающие («застывающие») осенью, как бы переходят, перетекают в человека, наделяют его всей полнотой жизни: «Я снова счастлив, молод, я снова жизни полн!» Но, может быть, этот осенний расцвет - тоже факт чисто человеческий? Нет, осенью не только «желания кипят», осенью «пробуждается ПОЭЗИЯ во мне». Воскрешённый природой человек становится ТВОРЦОМ - наследником не умирающей «насовсем» природы. Творчество – (как будто) одна из природных стихий, мировых сил. КОСМОС! Подобное же преображение личного/биографического факта во всечеловеческую мысль о бессмертии человека – в стихотворении «,,,Вновь я посетил»

…Но если всё дело в ОСЕНИ, то для чего тогда в «Осени» картины других времён года? Весна, зима и лето могут быть разными – чудесно-прекрасными, как зима (с подругой в санях), мучительными, как лето (с комарами и мухами), скучно-тягостными, как весна (с вонью и грязью), но это всё реальная бытовая жизнь человека («организма»), осень же - это НЕЧТО, когда бытовая полнота жизни забывается, ради ВЫСШЕГО, о чём у В.А.Жуковского сказано «Поэзия есть Бог в святых мечтах земли». Подобная романтическая экзальтация была свойственна АСП разве что в юности, в зрелые же годы жизненные явления воспринимались и оценивались по-иному (как в «Моцарте и Сальери», когда Сальери восклицает «Ты, Моцарт, бог, и сам того не знаешь», на что «бог» простецки отвечает «Ба! Право? Может быть… Но божество моё проголодалось»). Так, в стихотворении «Зима. Что делать нам в деревне» творческий момент изображается без малейших признаков «божества»: «Беру перо, сижу; насильно вырываю/У музы дремлющей несвязные слова. Ко звуку звук нейдёт... Теряю все права/Над рифмой, над моей прислужницею странной: Стих вяло тянется, холодный и туманный. Усталый, с лирою я прекращаю спор». Как это непохоже на запредельно-прекрасные строки о пробуждении поэзии (в «Осени»)! Значит, бывает и так… Но стоит в скучном деревенском уединении появиться нежданным «девицам» (белокурым и стройным) – «как жизнь становится полна!» И безо всякой «священной жертвы»…

Образная структура пушкинской осени (описание, обогащённое развёрнутым сравнением с «чахоточной девой»), позволяет прояснить странное, на первый взгляд, место в другой осени – тютчевской: «Ущерб, изнеможенье — и на всем/Та кроткая улыбка увяданья,/Что в существе разумном мы зовем/Божественной стыдливостью страданья» («Осенний вечер»). Это, конечно, очень близко к пушкинскому «осуждению» «на смерть» «без ропота, без гнева». Удивительно это сходство творческого мышления – образное воплощение одной темы (поздняя осень) потребовало однотипных образов человеческого «кроткого увяданья». СТЫДЛИВОСТЬ СТРАДАНЬЯ – психологическое открытие, сделанное независимо двумя гениями. Стихотворение ФИТ написано в 1830 - РАНЬШЕ пушкинского (1833), но опубликовано только в 1840.