В кино умнеют?

В замечательной экранизации «Собачьего сердца» В.Бортко есть один совершенно небулгаковский эпизод. Шариков ночью у зеркала со свечой вглядывается в своё отражение, трогает себя за лицо, опускает, затем опять поднимает глаза с явным вопросом – кто же я? Такая рефлексия могла бы стать началом перемен в сознании и поведении человекомонстра, но в дальнейшем – в полном соответствии с булгаковским текстом – ничего подобного не происходит. Для чего понадобилось – пусть на мгновение! – духовно очеловечивать этот отвратительный образчик человеческого отребья?

Подобное «улучшение» (по линии сознания) есть в м/ф (1965) по щедринской сказке о мужике и двух генералах. В концовке, после соответствующих тексту рюмки водки и пятака серебра, следует отнюдь не щедринское продолжение: мужик подбрасывает пятак, который, подпрыгивая, скачет по камням тротуара, следит за ним взглядом, а потом обращает взгляд на зрителя, причём в этом взгляде – несомненная хитринка/лукавинка: мол, ну что скажете? Но ведь это совершенно не соответствует щедринскому образу, мужик в тексте совершенно лишён какого бы то ни было самосознания, «беден сознанием своей бедности», безропотно выполняет все приказания паразитов-генералов, без малейшей попытки возразить или возмутиться (хотя бы про себя)…

И наконец шукшинский герой «покушения» на Гитлера из рассказа «Миль пардон, мадам!» (1968) В рассказе, после своего трагикомического «выступления», этот сельский Хлестаков тяжело переживает, страдает, злится, два дня пьёт. В шукшинском же фильме «Странные люди» (1970) концовка совершенно иная: герой, в замечательном исполнении Е.Лебедева, сразу после «выступления», попрощавшись со слушателями, задумавшись, смотрит вдаль, потом - на зрителя, сначала так же серьёзно, потом на лице появляется намёк на извиняющуюся улыбку: мол, простите, войдите в положение… А может быть, поймите?

Что это? Случайное совпадение в обращении с литературой при её переводе на экран? Тенденция? Возможно, есть ещё подобные случаи?

Три упомянутых отрывка.

Без вины виноватая? («Гранатовый браслет», 1/3)

В концовке «Гранатового браслета» Вера Николаевна говорит: «…он (Желтков) меня простил теперь». Следовательно, она чувствует вину перед ним. Но в чём же она виновата? В том, что не ответила на его чувство? Но ведь героиня, у которой прежняя страстная любовь к мужу давно уже перешла в чувство прочной, верной, истинной дружбы, вполне счастлива в браке, в том числе и в самом интимном смысле: муж ночью приходит к ней в постель; она, правда, отказывает ему в близости, но это происходит в предчувствии трагедии, вероятно, поэтому способная тонко чувствовать героиня в этот раз не настроена на «интим». Что же могла ей дать романтическая экзальтация Желткова? Сам он – совершенно справедливо! - называет своё чувство «неудобным клином», «врезавшимся» в её жизнь. Так в чём же вина? Или здесь какие-то «непостижные уму» психологические бездны?

Виновна, но заслуживает снисхождения? («Гранатовый браслет» 2/3)

Продолжим рассуждения, откликаясь на высказывания читательниц и читателей канала.

Вознесение в метафизические небесные горние выси, равно как и погружение в метафизические же глубины, безусловно, даёт практически безграничные возможности для рассуждений, но всё же предлагаю, прежде всего, обследовать филологическую полянку, то бишь купринский текст. Тягостное чувство вины и облегчение от дарованного прощения предполагает совершение каких-то безнравственных поступков. В чём же могла себя упрекнуть героиня? В том, что не ответила взаимностью? Совершенно исключено! В том, что не предотвратила визит к Желткову мужа и брата?  Остаётся одно – ощущение вины за самоубийство Желткова. Судя по тексту, решение покончить с собой возникло у Желткова после телефонного разговора с ВН, содержание которого мы знаем с его же слов (цитату опускаю). Может быть, именно слова героини, в которых чувствуется вполне понятное и вполне оправданное раздражение («надоело», «прекратите»), и стали причиной трагедии? Сказано недостаточно деликатно? «Отмахнулась, как от надоедливой мухи?» «Не подумала, как её слово отзовется в душе того, кого она ни разу не видела»? Но что же она могла сказать иное? Что-нибудь вроде «мой милый, хороший, я другому отдана» и т.п.? Как по-другому могла (должна?) вести себя замужняя женщина, любящая и любимая жена, в сложившейся ситуации? Так в чём же реальная вина? Неужели без метафизики не обойтись?

ШОК! – от невежества?

Стихотворение О.М.Мандельштама «Ленинград» («Я вернулся в мой город…») 1930 года, потрясающий по силе выразительности образ СТРАХА перед неотвратимой неизбежностью АРЕСТА, оказывается, было напечатано (!) ТОГДА, В ТЕ ГОДЫ, при ЖИЗНИ автора! НЕУЖЕЛИ ЭТО БЫЛО ВОЗМОЖНО? (Н.Я.Мандельштам объясняет это стремлением властей «легализовать» крамольный текст, вероятно, для ослабления «сладости запретного плода»). У автора поста были совершенно иные представления о социальном бытовании литературы той эпохи (что печаталось/что не печаталось и почему). Возможно, существуют другие подобные факты, автору поста неизвестные?

Макондо, Чегем и … Кырск?

В июньской книжке НЕВЫ (доступна на сайте ЖЗ) – рассказы замечательного красноярского писателя Эдуарда Ивановича РУСАКОВА с предисловием Евг.Попова, к призыву которого ЧИТАТЬ Русакова автор поста искренне присоединяется, с присущей ему (автору поста) скромностью позволяя себе упомянуть о личном (давнем и мимолётном) общении с Эдуардом Ивановичем – в связи с дипломной работой его сына Константина, научным руководителем которой – в бытность свою преподавателем литературной кафедры Красноярского педагогического университета – автор поста был в те уже далёкие времена назначен. И было ещё ученическое исследование по рассказам Э.И.Русакова в рамках НОУ красноярской СОШ №64, в которой автор поста (в ещё более далёкие времена) учился и в которую он впоследствии пришёл научным консультантом НОУ.

А как же заглавие поста? Макондо и Чегем понятны, но … Кырск? Остаётся повторить – читайте Русакова с предисловием Попова!

В «Золотом телёнке» (1931), после неудачной попытки кражи у Корейко, когда толпа возмущённых граждан готова бить Паниковского, Бендер разряжает ситуацию, предлагая свидетелям записываться – и толпа мгновенно рассасывается. В «Берегись автомобиля!» (1966), после неудачной же попытки угона машины, в ответ на обращение следователя Максима Подберёзовикова «Кто свидетель?» так же мгновенно, с нескрываемо-жадным желанием «приобщиться», отзывается некая дамочка (не первой молодости, тип пенсионера-общественника): «Я свидетель! А что случилось?» Что это? Очередное «странное сближенье» (к выискиванию которых автор канала испытывает явную склонность)? Или знак эволюции общественной атмосферы?

Классики вправе

Л.Н. Толстой не любил «Слово о полку Игореве»! Как же так? Ведь они оба в одном ряду воспевания патриотизма /героизма и т.под.  Подобные откровения школьное литературоведение переваривает с трудом (либо только в качестве скандальной «клубнички»)… Дальнейшее – в замечательной статье великого российского филолога (и не менее великого патриота России) академика РАН Д.С. Лихачёва о традициях древнерусской литературы в творчестве Л.Н. Толстого (в книге Д.С. Лихачёва «Литература-реальность-литература», доступна в Сети) с выходом на осмысление толстовской трактовки окончания Отечественной войны 1812: принципиальный отказ Толстого от описания заграничного похода русской армии и хронологический сдвиг смерти М.И. Кутузова.

Что же это? Ещё одна вариация на тему «Поэзия и Правда»? #поэзия_и_правда #толстой #война_и_мир

p.s. (1) На лихачёвскую (1978 года) трактовку Толстым Первым Войны с Наполеоном за СТО (примерно) лет до неё (трактовки, не Войны) «отликнулся» Толстой Второй:

Ходить бывает склизко / По камешкам иным. Итак, о том, что близко, / Мы лучше умолчим.

(из сатирической поэмы «История государства Российского…», 1868, опубл. 1883).

p.s. (2) Но намного раньше всё понял русский Мудрец:

Баснь [=мысль] эту можно бы и боле пояснить — Да чтоб гусей не раздразнить.

(«Гуси», 1811 год.)

Ещё о НЕДОРОСЛЕ

Достойно удивления, что совершенно заезженная школьным литературоведением «учебная» (по выражению В.О.Ключевского в статье 1896 года) пьеса всё ещё обсуждается вне школы. Вот свежее мнение Ал.Любжина: «Пьеса — что угодно, только не отражение русской жизни» (цит.по фрагменту его работы, выложенному в разделе ПЕРИОДИКА в майской книжке Нового Мира (доступен в ЖЗ),  там же ссылка на полный текст). Если Ал.Любжин – не попаданец, то всё дело в убедительности обоснования его столь резкого суждения о русской жизни, ему – в этом («попаданческом») смысле – незнакомой. Предлагаю судить об этом заинтересованным читателям (бОльшая часть которых, полагаю – практикующие филологи), я же ограничусь двумя цитатами:

В.Г. Белинский: «Дураки Фонвизина очень смешны и отвратительны, но это потому, что они не создания фантазии, а слишком верные списки с натуры» 

Н.В. Гоголь: «Всё в этой комедии кажется чудовищной карикатурой на всё русское. А между тем нет ничего в ней  карикатурного: всё взято живьём с природы».

Так с кем же вы, мастера школьной методики? 

p.s. РЕВИЗОР и МЁРТВЫЕ ДУШИ – в этом же ряду?

Читаю Лидию Гинзбург («Мысль, описавшая круг», конец 1 главы)

Годы гражданской войны. На улицах стреляли. В подворотне стоял студент и на ступеньках присела
женщина в платке, с кошёлкой. За углом трещал пулемет; вдалеке что-то ухало. Женщина очень
боялась, вздрагивала, шептала, крестилась. Треск вдруг прекратился. Женщина встала. — Погоди,
тетка, — сказал студент, — не время сейчас ходить. — Нет, уж пойду, — в наступившей тишине она
говорила совсем спокойно, хотя за несколько минут перед тем бормотала и всхлипывала, — печка у меня
затопленная.

Но ведь это же ситуация тургеневских «Щей»! В день похорон сына мать ест не
потому, что хочет есть – страдание невыносимо, а только для того, чтобы щам не пропасть – они
ведь посолены... Так и у Гинзбург: страшно умереть, но ведь печь затоплена... Что же это?
Характерная реакция простонародного сознания на катастрофический момент? Автор канала
подробно писал о «Щах» (в журнале СОВРЕМЕННЫЙ УРОК) пытаясь объяснить невероятное: мать! ест! в день похорон сына! Л.Я. Гинзбург
анализирует эпизод по-другому – с точки зрения занимающей её философии страха.
Ситуации, безусловно, разные, но сходство, сходство...

Пост возник как попытка эксплицировать мгновенно вспыхнувшую мысль о сходстве – даже не столько смысловом, сколько интонационном: «… а щам не пропадать же» / «… а печь-то затоплена». И далее – сходство нарратива: резкий контраст между катастрофичностью ситуации (смерть сына / близость стрельбы) и бытовой незначительностью (?) контраргумента: посоленные щи / затопленная печь. Но у Тургенева героиня преодолевает осознаваемую ею недолжность своего поведения (в такую минуту есть невозможно, нельзя, но она ест), а у Гинзбург – страх смерти («…пойду»). Есть ли у этого очередного «странного сближенья» научный смысл? Во всяком случае подобные «фишки» очень оживляют учебный процесс, активизируют ход ученического поиска на уроке. А что ещё нужно - и учителю, и ученикам? Чтобы было ИНТЕРЕСНО!

«… Вновь я посетил» - «какая глубина!»

Чем мотивируется светлый оптимизм финала стих-я, если в написанном буквально накануне письме та же картина («зелёной семьи») вызывает по-человечески понятное чувство досады и грустного смирения перед неизбежным? (Дальнейшее – на основе разбора Я. Левкович (Стих-я Пушкина 1820—1830-х годов. Ист. создания и идейно-художественная проблематика. Л., 1974).

Традиционная интерпретация: «Философский смысл стих-я - идея вечного обновления и бессмертия природы. Материя не исчезает, природа и человек как её часть бессмертны (?): на смену старому вырастает новое» (Н.Степанов). «Человек как часть природы бессмертен»? Так ли?  Бессмертно ЧЕЛОВЕЧЕСТВО (хотя события ХХ-ХХI в.в. сильно поколебали эту уверенность), но смертность ОТДЕЛЬНОГО человека общеизвестна! Об этом – в концовке стих-я («не я увижу» = я не увижу=меня не будет=я умру, исчезну). В чём же истоки оптимизма, если меня не будет? Что снимает досаду? Мысль о том, что будет человечество? Сомнительно, как-то и совсем не утешает… Внимательно читаем концовку (разбор центрального образа – «зелёной семьи» - опускаю как «широко известный в узком кругу» практикующих филологов): после «не я у вижу» - характерное пушкинское НО: «но пусть мой ВНУК» - возникает образ потомка, который «пройдёт» / «услышит» - увидит. Неужели сама мысль о потомке снимает досаду? По-видимому, нет: внук будет, но МЕНЯ-то всё равно НЕ БУДЕТ!!!  Но читаем дальше: внук не просто пройдёт и не просто услышит – он «обо мне ВСПОМЯНЕТ»! Чем же мотивируется сам факт воспоминания? Самим фактом существования предка (деда)? Дед был, значит, внук вспомнит? (В школьной практике сразу возникает ВСПОМНИТ ЗА ЧТО-ТО. А если не за что?)  Образ внука осложнён несколькими чрезвычайно важными обстоятельствами: внук не просто окажется («пройдёт») именно здесь - он будет «весёлых и приятных мыслей полон», вызванных недавней «ПРИЯТЕЛЬСКОЙ» беседой. Позволим эксперимент: вместо С приятельской беседы возвращаясь – С любовного свиданья возвращаясь. В этом случае мысли/воспоминания, конечно же, были бы ещё приятнее… Но Пушкину необходим мотив ДРУЖБЫ как феномена ДУХОВНОЙ связи между людьми (ахматовская «души высокая свобода, что дружбою наречена») – в противовес связям родственным, т.е. ФИЗИЧЕСКИМ. Завершается стих-е словом ВСПОМЯНЕТ. Мотивом ПАМЯТИ (тоже ДУХОВНАЯ связь, как и ДРУЖБА) пронизан весь текст. Как же связаны эти, выражаясь, научно, КОНЦЕПТЫ – память и дружба? Интересная параллель – в МЁРТВЫХ ДУШАХ. Но это уже совсем другая история…

(продолжение следует)

Живее всех живых?

Основано на работах Ю.В. Манна, объяснившего (открывшего!) мне МЁРТВЫЕ ДУШИ
Кто самый мёртвый в МД? И есть ли закономерность в последовательности помещичьих глав? Вопросы традиционные, написано много, суммирую. 1. Закономерности нет, господствует случайность: Чичиков выезжает, чтобы посетить Манилова и Собакевича, ни о Коробочке, ни о Плюшкине он не знает, посещение Ноздрёва не планировал. 2. Закономерность есть, об этом сам Гоголь писал так: «…герои следуют у меня один пошлее другого». Ю.В.Манн предостерегал от БУКВАЛЬНОГО понимания этих слов: каждый помещик «пошл» (= «мёртв») ПО-СВОЕМУ, индивидуально, не так, как последующий/предыдущий. 3. Тем не менее трудно преодолеть чисто читательское впечатление о Плюшкине как наиболее омертвевшем духовно, почти расчеловеченном («Ой, баба», ой, нет» - колеблется Чичиков, но в конце концов обращается к Плюшкину «матушка»). Значит, он и есть самый мёртвый? Как будто так… Но обратимся к ключевому (для нашего рассуждения) эпизоду: Плюшкин вспоминает друга детства, школьного приятеля: «И на этом деревянном лице вдруг скользнул какой-то тёплый луч, выразилось не чувство, а какое-то бледное отражение чувства». Отражение чувства на мёртвом лице? Возможно ли? Автор не преувеличивает: «…вслед за мгновенно скользнувшим на нем чувством лицо Плюшкина стало ещё бесчувственней и ещё пошлее».  Но ведь было, было… Чем же мотивируется это невероятное явление ЖИВОГО на мёртвом лице? Во-первых, наличием предыстории: только у Плюшкина, единственного из пяти, было ПРОШЛОЕ, была живая жизнь. Во-вторых, Плюшкин оживает, вспоминая ДРУГА ДЕТСТВА, хотя мог бы вспомнить, допустим, жену или детей/внуков (именно так – но не по Гоголю! - в комедии/инсценировке М.Булгакова). Плюшкинский приятель / «однокорытник», «оживляющий» омертвевшего - это пушкинский внук, возвращающийся с приятельской беседы и, вспоминая деда, дающий надежду на бессмертие.

Табакерка с генералом как…  верёвочка?

В Предисловии к Части первой Вечеров на хуторе близ Диканьки  рассказчик упоминает некоего «панича», который, вытаскивая круглую табакерку, щёлкнул пальцем по намалёванной роже какого-то бусурманского генерала».
 
В «Шинели» у Петровича «круглая табакерка с портретом какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным лоскуточком бумажки».

Между «Вечерами (1831)» и «Шинелью» (1841) дистанция огромного размера. Но какое сходство в деталях! И круглая, и портреты генералов (оба – «какие-то»). Неужели у Гоголя, как у им же созданного Осипа (в «Ревизоре»), всё шло впрок, даже табакерка/верёвочка? Или сходство случайное?

Интересно, что обе табакерки КРУГЛЫЕ. Другой формы они, вероятно, и не могли быть, если их носили в кармане (в Википедии о форме табакерки не говорится ничего, но на картинке – как раз КРУГЛАЯ табакерка). Следовательно, определение КРУГЛАЯ – явно избыточно (плеоназм?) Или это что-то вроде ФИГУРЫ ФИКЦИИ (определение, которое ничего не определяет) – основа стилевой манеры «Мёртвых душ», по выражению А.Белого, как ДВА РУССКИЕ МУЖИКА на первой странице поэмы: какие же ещё могут быть мужики, как не русские? какие же ещё могут быть табакерки, как не круглые? В начале пути (в ВЕЧЕРАХ) Гоголь нащупывал стиль итога?

Порода просела

… читаю / перечитываю «Пикник на обочине» АБС (сталкер с напарником в Зоне, идут к Золотому Шару за счастьем) – и вдруг:

… и вдруг длинный, тоскливый скрип донёсся из тумана. – Это,  наверное, порода просела

(реакция напарника). Неужели этот жуткий знак глубокого неблагополучия мира «Пикника» - трансформация замирающего, печального звука чеховской лопнувшей струны? И реакция слушателей сходна (в «ВС» - «бадья в шахтах сорвалась»). Печальное восприятие конца старой эпохи превратилась в страх человека новой эпохи перед жестоким миром. В этом же ряду –  «ослепительно сияющий чёрный диск солнца» на чёрном небе Григория Мелехова (этот образный ряд легко дополнить).