Я обещал рассказать свой мистический опыт с Danse macabre Шарля Камиля Сен-Санса.
Это было ранней весной 2012 года, и это произведение досталось мне по остаточному принципу. На удивление, никто из одногруппников не хотел его исполнять, а я проспал выбор и явился, когда Алексей Саныч уже был немного раздражён, что на его пары опаздывают.
На столе были всего три карточки экзаменационного (исполнительского) произведения: «Танец смерти», Дорийская токката ре минор Баха (BWV 538) и Чаккона фа минор И. Пахельбеля. Я настолько был сконфужен сердито-осуждающим взглядом профессора, что взял из его рук рандомно протянутую им карточку. Читаю: «Танец смерти — Сен-Санс». Нормально! Люблю вальсовый ритм:)
Паршин похлопал меня по плечу и сказал: «Удачи! Тут либо 5 — либо 10». Пятёрка по 10-балльной системе — это, читай, «неуд» и пересдача. И это выбивает почву из-под ног похлеще удара в лицо. Одногруппники сочувствующе на меня посмотрели, а я думаю: «Да ладно, вы чего?»
Уже потом узнал (после экзамена), что произведение пользуется дурной славой, не помню легенду — не суть. Иду репетировать, учил около трёх недель до состояния наизусть. Но когда играл профессору, он был хмурый, как туча, и ругался (по-доброму), и давал технические наставления. Но изюминку я так и не уловил и стал бояться, что мне таки светит пересдача.
Однажды ночью, так подфартило, я попал к живому инструменту (с эл.органами я тогда совсем не дружил, считая их самоиграйками, а зря!). Зал, темнота, горит свет только над пюпитром и педальной клавиатурой органа, и ты как в коконе света, окружённого чёрной мглой. Это немного жутковато и одновременно круто. Едва слышно гудит вентилятор внутри инструмента, и слышно, как ты дышишь и бьётся сердце!
Играю первые ноты, они в басу, это как бы шаги Смерти, что идёт на пляску. Слышу: позади, в непроглядной темноте зала, вдали будто что-то быстро пробежало — это было едва уловимо. Резко оборачиваюсь, глаза с блюдце: «Ах ты ж…» — далее следует непечатное матерное пятиэтажное изречение с упоминанием волшебных созданий, таких как 8-сисечная три****ень и иже с нею. Сердце стучит в груди, как кузнечный пневмомолот, и мурашки устроили забег по загривку.
Глубоко вдыхаю, играю сначала — и то же самое, но уже ближе. Мне бы кирпичей отложить, а я продолжаю играть. Вот вступает тема, гамбы и принципал звучат резко, будто кричат: «Беги, они сзади!» А я играю и весь покрылся гусиной кожей и ледяным потом.
У органа (как правило) есть небольшое зеркало «заднего вида», это чтобы видеть хор и солиста, не оборачиваться и синхронно вступать. И краем глаза я вижу в нём, что зал исчез, а вместо него — старинное кладбище, тяжёлые каменные надгробия, склепы — и всё в бледном свете полной Луны. Из могил и склепов восстают скелеты в истлевших нарядах или вовсе без них, начинают кружиться в вальсе друг с другом. А позади них, где-то на границе света Луны и тьмы леса, стоит она - Смерть и дирижирует этим мрачным балом: раз-два-три, раз-два-три…
И я чувствую, что если я сейчас собьюсь или хотя бы одну ноту сыграю неверно, все они резко остановятся, вперят в меня взгляд своих пустых глазниц и, щёлкая челюстями, разорвут меня в клочья! А утром кастелянша найдёт моё бездыханное тело, как гоголевского героя в «Вие».
Я, не моргая, смотрю на клавиатуру и играю, но будто моими руками управляет кто-то другой. И вот звучит последний аккорд, и я медленно убираю руки от клавиш. Вновь в зеркале — тьма, последние звуки утонули в пустом зале, внутри тихо гудит вентилятор, а я едва живой оборачиваюсь назад. Ничего — непроглядно темно.
На следующий день я играю это профессору, и на его мрачном лице восходит солнце белозубой улыбки: «А я знал, что ты сможешь!» — говорит он мне. Средняя оценка на госэкзамене — 9 из 10.
Это одновременно жуткий и завораживающий опыт. Такая сильная музыка, как у месье Сен-Санса, может и крышу снести. Но я и так стукнутый, из-за угла пыльным мешком, мне звание е****тый скорее импонирует:)

"26 июня в пятницу меня таки "эти" свозили к ПСИХиатру. Он, судя по всему, сам уже **бнулся" :)"