Почему люди боятся принимать решения?

В любой крупной компании можно заметить, что решения принимаются неделями. Их обсуждают на встречах, согласовывают с несколькими командами, потом переносят на ещё одну встречу.

Звучит логично, нужно всё проверить, учесть риски, услышать мнения разных отделов. Но пока решение проходит 10-й круг согласования, оно уже потеряло весь смысл и актуальность. Почему так происходит?

За всех говорить не буду, но в большинстве подобных структур бояться принимать решения, даже самые простые.

Решение — это всегда ответственность. В тот момент, когда кто-то говорит «делаем так», появляется человек, которого можно назвать ответственным за результат. Если решение окажется плохим, будет понятно, кто его принял. И будет понятно, кому «настучать» по голове.

Поэтому внутри многих организаций появляется естественная среди персонала стратегия — размывать момент принятия решения.

Если решение всё-таки принимается, лучше сделать это коллективно. Когда в комнате десять человек, ответственность распределяется между всеми. И становится сложнее понять, кто именно был инициатором.

Постепенно это превращается в культуру. Люди начинают воспринимать осторожность как профессионализм. Чем больше согласований — тем надёжнее выглядит процесс.

Хотя на практике происходит обратное.

Когда решение размыто между несколькими людьми, за результат в итоге не отвечает никто. Ошибки всё равно происходят, но исправляются медленнее. Именно поэтому в небольших командах решения часто принимаются быстрее. Там меньше пространства, чтобы спрятаться за процессом.

Решение принимает конкретный человек. Иногда он ошибается. Но система продолжает двигаться вперёд.

Почему почти всё стало сервисом?

Ещё двадцать лет назад большинство вещей продавалось как продукт. Покупаешь программу, устанавливаешь её на компьютер и пользуешься годами. Покупаешь машину, она принадлежит тебе, пока ты сам не решишь её продать.

А сегодня всё большинство вещей превратились в сервис. Программы работают по подписке, фильмы и музыка доступны через стриминговые платформы, облачные сервисы заменили локальные файлы. Даже автомобили всё чаще предлагают не купить, а оформить как услугу с ежемесячным платежом.

На первый взгляд это выглядит просто как более удобная модель. Не нужно платить большую сумму сразу, доступ к продукту обновляется автоматически, а отказаться можно в любой момент.

Сервис делает доход бизнеса гораздо более предсказуемым. В предыдущей модели клиент мог купить продукт сегодня и не возвращаться много лет. Подписка же превращает клиента в постоянный денежный поток. Доход становится регулярным, его проще прогнозировать и под него легче привлекать инвестиции.

Когда человек покупает вещь, он принимает осознанное решение один раз. Когда он оформляет подписку, решение принимается только в момент подключения. После этого платежи продолжают списываться автоматически, часто месяцами или годами.

Постепенно меняется сама идея владения. Раньше мы покупали вещи и пользовались ими столько, сколько хотели. Теперь мы всё чаще арендуем доступ к продуктам. А доступ, в отличие от собственности, существует только до тех пор, пока продолжается оплата.

«Нам этот ваш интернет на х*й не нужен»

В свете последних событий хочется поговорить про связь доступности интернета и экономического развития.

Смотрим на график и видим очевидную положительную корреляцию между уровнем доступности интернета и развитости экономики. Это не говорит о том, что одно влияет на другое. Но очевидная связь есть.

Если посмотреть на глобальную картину, развитые страны обычно находятся в правой верхней части такого графика — там, где одновременно высока и доступность интернета, и производительность труда. Развивающиеся страны чаще находятся ниже. Там доступ к интернету растёт, но производительность остаётся относительно низкой.

Интернет работает как инфраструктура. Так же как дороги или электричество. Он позволяет быстрее распространять знания, автоматизировать процессы и создавать новые бизнес-модели. Но насколько эффективно это будет использоваться, зависит уже от других факторов: образования, институтов, инвестиций в технологии и структуры экономики. Это видно и на графике. Есть очевидные "аутлайеры". В мире ещё остались страны, где эта зависимость не так заметна.

Мы читаем заголовки, а не тексты

Представим, что вышла какая-нибудь новость с очень громким заголовком. Она активно обсуждается, люди спорят в комментариях. А потом открываешь сам текст и понимаешь, что большинство до него не дочитали.

Вы скажете: «Ну, тут все понятно. Люди просто обленились. Закрываем тему, ничего интересного».
Я вас удивлю, лень тут не причем.

Каждый день человек сталкивается с огромным количеством информации. Новости, посты, статьи, сообщения. Прочитать всё физически невозможно.

Поэтому мозг начинает использовать быстрые фильтры.

Заголовок становится кратким сигналом, который позволяет быстро понять, стоит ли тратить время на текст. Он работает как сжатая версия информации.

Проблема в том, что сами медиа тоже это понимают.

Если именно заголовок определяет, откроют ли материал, значит он становится главным элементом текста. Поэтому заголовки постепенно начинают жить собственной жизнью.

Заголовок создаёт впечатление о событии, а сам текст лишь уточняет детали. Но многие до этих деталей уже не доходят.

Так информация начинает существовать в двух слоях.
Один - короткий и быстрый, состоящий из заголовков.
Второй - медленный, где находятся сами тексты.

Если разобраться, то обе версии правдивы. Если человек, судит по заголовку, то его можно считать правым. Но истина ли это? - вопрос для отдельного поста.

Как Эдисон убивал животных, чтобы остановить Теслу

В конце XIX века решалось как именно будет устроена энергетика. Речь о базовой архитектуре: постоянный ток, который уже использовался в системах Эдисона, или переменный ток, который предлагал Тесла.

Проблема заключалась в масштабировании. Система Эдисона работала, но требовала огромного количества локальных электростанций и плохо передавала энергию на расстояние. Переменный ток позволял строить централизованные системы и передавать электричество на десятки и сотни километров.

Это быстро перестало быть чисто инженерным вопросом. Конкуренция переросла в публичную борьбу. Демонстрации «опасности» переменного тока, публичные казни животных и первые электрические казни стали частью этой войны.

В новом видео разбираемся, как на самом деле происходила война токов, какую роль в ней сыграли Тесла, Эдисон и Вестингауз, и почему победа технологии не совпала с успехом её автора.

СМОТРЕТЬ ВИДЕО НА ЮТУБ

Почему у всех стало меньше времени?

Если спросите своих знакомых, чего им не хватает больше всего, скорее всего, вы услышите, что им не хватает часов в сутках. Куда не глянь, везде говорят об ощущении того, что дни стали короче, а задач больше, чем можно успеть. Держите эту мысль в голове.

А теперь посмотрите на свой быт. Объективно времени стало даже больше. Многие процессы, которые раньше занимали часы или дни, теперь происходят почти мгновенно. Еду можно заказать за несколько минут, банковские операции выполняются за секунды. Даже на шоппинг ходить не надо. Открыл любой маркетплейс и заказал, что нужно. Через пару дней забрал из ПВЗ у дома.

Вы спросите, так, а куда же тогда утекает время?

Предлагаю начать с фундаментального. Ещё лет 15 назад у человека было относительно ограниченное число опций: работа (10 часов вместе с дорогой), вечером заехал в магазин и посмотрел фильм с семьёй/друзьями (3-4 часа). В остальное время спишь или занимаешься бытовухой. Сегодня вариантов практически бесконечно много. Можно бесконечно читать одинаковые новости, листать ленту в запрещённых и не очень соцсетях. Добавим сюда ещё и бесконечные онлайн-курсы. При этом бытовуха то никуда не делась.

В результате день начинает дробиться на множество небольших фрагментов. А подобное дробление воспринимается совсем иначе, чем непрерывная работа. Даже несколько коротких отвлечений могут разрушить ощущение длинного рабочего или свободного периода.

Есть и другая причина. Современная культура постепенно расширяет список того, что «нужно успевать». Работать, развиваться, следить за новостями, заниматься здоровьем, поддерживать социальные связи, учиться новому. Каждая отдельная задача кажется разумной, но вместе они создают ощущение бесконечного списка дел.

Хочу сказать очень простую и банальную вещь, про которую, к сожалению, все забывают. Мы живём в среде, в которой много вещей одновременно конкурируют за внимание. Изменить это далеко не всем под силу. Нужно научиться это принимать и тормозить себя. Тогда время будет ощущаться так, как нужно именно вам.

Как дела у людей в найме?

Прямо скажу, не очень. К посту приложил картинку из исследования Майкрософт от июня 2025. Из неё делаем 2 вывода:

1. Сотрудники прерываются каждые ~2 минуты - это около 275 переключений в день между задачами, чатами и встречами. С ума можно сойти.

2. Структура дня сместилась в сторону коммуникации. Около 60% рабочего времени уходит на встречи, письма и чаты, а не на саму работу.

Казалось бы, ничего страшного нет. Компания может распоряжаться временем сотрудника как хочет, в рамках закона естественно. Но вот Forbes пишет, что рабочее время «растеклось» за пределы дня. Люди регулярно пишут десятки сообщений после окончания рабочего времени, и эта цифра продолжает расти.

Работа больше не происходит в одном непрерывном блоке. Она разбивается на короткие фрагменты, между которыми постоянно происходят переключения. Даже если суммарные часы не растут, что очень маловероятно, то ощущение всё равно нагрузки усиливается. Отсюда возникает эффект, который всё чаще называют «infinite workday» - бесконечный рабочий день.

Что с этим делать? - вопрос хороший. У меня на него ответа нет. Но знать о подобной тенденции точно стоит.

Игроки в падел, вы здесь?

Падел сейчас часто называют самым быстрорастущим видом спорта в мире. За последние годы количество игроков превысило 25 миллионов, а число кортов выросло в несколько раз и продолжает быстро расти. В РФ на каждом углу кричат про него. Люди либо играют в него, либо строят корты.

Пора разобраться почему он так популярен.

В отличие от тенниса, у падела очень низкий порог входа. Человек без опыта уже через одну-две игры начинает чувствовать, что у него получается. Большинство людей не готовы тратить месяцы на освоение спорта, прежде чем начать получать удовольствие.

При этом падел изначально социальный. В него почти всегда играют вчетвером. В этом смысле он конкурирует другими с ужинами и походами в бар.

Не забываем и про экономику. Падел-корт дешевле и компактнее теннисного, его проще встроить в городскую среду. Для бизнеса это более предсказуемая модель, поэтому клубы появляются быстрее, чем в классическом теннисе.

Интересно, что в русскоязычной среде падел сейчас проходит ту же стадию, которую Европа прошла несколько лет назад. Основной рост идёт через частные клубы и локальные комьюнити. Ядро аудитории состоит жителей крупных городов, предпринимателей, экспатов. Падел постепенно занимает нишу, которую раньше занимал теннис: социальный спорт для городской аудитории.

Лучший год в истории

Открываем список релизов 1999-го, видим какую-то аномалию. В один год выходят: «Матрица», «Бойцовский клуб», «Шестое чувство», «Красота по-американски», «Зелёная миля», «Магнолия», «С широко закрытыми глазами», «Быть Джоном Малковичем», «Проект “Ведьма из Блэр”» и т.д.

Сказать, что это успешные фильмы - ничего не сказать. Они задали язык, темы и приёмы, которые потом копировали годами. Остаётся только один вопрос - как такое вообще возможно?

Начнём с того, что это был переходный момент в мире технологий. Цифровые эффекты уже достигли уровня, на котором можно было реализовывать сложные идеи, как это делали в «Матрице». Но они ещё не стали дешёвым инструментом, который заменяет содержание. Их использовали точечно и под задачу. Ими не пытались закрыть сюжетные дыры.

Эффекты, конечно, важны. Но «Матрица» и без них была бы отличной картиной. Куда важнее наличие «режиссёрского кино внутри студий». В 90-е студии активно финансировали авторов, которые предлагали нестандартные идеи. Дэвид Финчер снимает мрачный и рискованный «Бойцовский клуб». Крайне экспериментальную картинf, которая, кстати, провалились в прокате. Фильм собрал $101 млн., при бюджете в $64 млн. Половину от сборов забрали кинотеатры. Сегодня такие проекты почти гарантированно не получили бы тот же бюджет и дистрибуцию.

И, конечно, экономика индустрии была другой.

Стриминга не существовало. Основные деньги приносил прокат и последующие продажи на DVD. Это создавало пространство для фильмов «среднего бюджета». В этой зоне и появлялись самые интересные проекты.

Сегодня эта категория почти исчезла. Рынок разделился на дорогие франшизы и небольшие независимые фильмы.

Онлайн-образование не работает

По данным Coursera, MIT и Гарварда, средний процент завершения онлайн-курсов находится на уровне 5-15%. В массовых открытых курсах он часто падает до 3-7%. Получается, что, в среднем 1 из 10 человек проходит курс до конца.

Парадоксально, но рынок растёт. Глобально онлайн-образование оценивается более чем в $300 млрд и продолжает прибавлять в стоимости из года в год.

Вырисовывается картина, в которой рынок растёт, а полезность продукта, в лучшем случае, остаётся на том же месте. Купить курс за пару десятков тысяч рублей может почти каждый, но закончить его могут только 10%.

Ведь у каждого есть знакомый, который купил десятки курсов и не закончил ни один из них. Почему вообще так происходит?

Начнём с того, что в офлайн-образовании (школа, универ) есть расписание, дедлайны и давление среды. В онлайне человек остаётся один на один с курсом. Любая задача по курсу конкурирует с работой, отдыхом и думскроллингом. В этой среде обучение проигрывает, потому что требует усилий без немедленной отдачи.

В общем, это проблема покупателя, а не продавца. Люди сами себе портят процесс обучения. Это их дело, и не нам их судить.

Но и продавцы не без греха. Сейчас все академии продают результат: новая профессия, рост дохода, личностный рост и так далее. Но фактически продаётся контент. Чтобы получить результат, пользователь должен самостоятельно пройти весь путь. Большинство на этом этапе выпадает.

Онлайн-образование эффективно для небольшой группы людей с высокой внутренней мотивацией. Для остальных доступ к знаниям сам по себе ничего не меняет. Поэтому индустрия растёт, а результаты остаются прежними.

Компании снова возвращают сотрудников в офис

По данным Gallup, доля полностью удалённых сотрудников в США перестала расти и стабилизировалась, а гибридный формат стал доминирующим. При этом всё больше компаний ужесточают требования к присутствию в офисе.

В России динамика ещё более выраженная. HH.ru и SuperJob заявляют, что доля вакансий с полной удалёнкой снижается, а офисный и гибридный форматы снова становятся основными.

Чем вызвано? Причин много, разбираемся:

Во-первых, контроль и управляемость. В период быстрого роста компании готовы были мириться с меньшей прозрачностью. В это этом году бизнес снова начал считать эффективность. В офисе проще контролировать процессы, быстрее принимать решения и снижать неопределённость.

Во-вторых, проблема координации. Исследования показывают, что на удалёнке растёт количество коммуникаций, но не всегда растёт их качество. Больше встреч, больше сообщений, но сложнее синхронизировать команды и быстрее договориться. Особенно это заметно в кросс-функциональной работе.

В третьих, есть и экономический фактор. Компании инвестировали в офисы, долгосрочные аренды и инфраструктуру. Полный переход на удалёнку делает эти активы менее эффективными, и бизнес пытается вернуть их в использование.

Поэтому происходит перераспределение. Удалёнка точно не исчезнет.
Но она больше не будет универсальным решением.

Вопрос, который убил Boeing

В апреле 2024 года инженер Boeing давал показания в Конгрессе США. Ему задали простой вопрос: полетит ли он сам на самолёте, который проверял 17 лет. И он ответил нет.

Это звучит как личное мнение. Но такие ответы не появляются на пустом месте. Чтобы инженер, который 17 лет проверяет самолёты, сказал под присягой, что боится на них летать, должна произойти не одна ошибка и не один инцидент, а последовательность решений, которые меняют систему изнутри. И если посмотреть на то, что происходило с Boeing в последние годы, эта картина начинает складываться:

Две катастрофы 737 MAX - 346 погибших. Система, о которой не знали пилоты. Инциденты, которые раньше считались невозможными для компании такого уровня.

В новом видео разбираемся:

— как Boeing был инженерной компанией, где безопасность стояла на первом месте
— что изменилось после слияния с McDonnell Douglas
— почему решения начали принимать через метрики, а не через инженерию
— как появился 737 MAX и система MCAS
— и почему такие системы ломаются постепенно, а не сразу

СМОТРЕТЬ ВИДЕО НА ЮТУБ

Современный мир превратил одиночество в устойчивый бизнес

Складывается ощущение, что за последние годы у нас стало слишком много сервисов “про людей”. Дейтинг, комьюнити, клубы по интересам, падел, беговые клубы, коворкинги, терапия и не забудем про AI-собеседников. Всё это выглядит как разные продукты, но решают одну и ту же задачу. Какую? - Не дать человеку быть одному.

Если посмотреть на цифры, становится понятнее, откуда берётся спрос на подобные сервисы. В развитых странах уже около 40% людей, живущих в одиночку. В больших городах этот процент ещё больше. Параллельно растёт и субъективное ощущение одиночества. По разным исследованиям, каждый пятый человек регулярно его испытывает. Про это, думаю, стоит написать отдельный пост.

Сразу отметаем вариант с тем, что людей стало меньше. Население то растёт. Более того, за последние 20 лет количество контактов у человека выросло в рази. Мы постоянно на связи, в чатах и в соцсетях. Но это не превращается в устойчивые связи. Скорее создаёт ощущение, что контактов много, а отношений мало.

На фоне этого зародилась целая индустрия. Те же дейтинг-приложения не столько “решают проблему одиночества”, сколько превращают её в бесконечный процесс. Ты всё время в поиске, всё время общаешься, но это не обязательно приводит к результату. Зато хорошо удерживает внутри продукта.

В офлайне всё работает примерно также. Падел, про который я уже рассказывал ранее — это способ встроиться в среду, где есть люди. Ты платишь не за активность, а за возможность найти друзей и вторую половинку.

А ещё есть прямые решения. Терапия, коучи, AI-ассистенты. Они не заменяют отношения, но закрывают потребность быть услышанным и понятым.

Раньше одиночество было скорее исключением. Сейчас это нормальное состояние для большого количества людей. Люди позже вступают в отношения, чаще переезжают, реже остаются в одних и тех же социальных кругах. А всё, что становится массовой потребностью, рано или поздно начинает продаваться.

Онлайн-образование не работает

По данным Coursera, MIT и Гарварда, средний процент завершения онлайн-курсов находится на уровне 5-15%. В массовых открытых курсах он часто падает до 3-7%. Получается, что, в среднем 1 из 10 человек проходит курс до конца.

Парадоксально, но рынок растёт. Глобально онлайн-образование оценивается более чем в $300 млрд и продолжает прибавлять в стоимости из года в год.

Вырисовывается картина, в которой рынок растёт, а полезность продукта, в лучшем случае, остаётся на том же месте. Купить курс за пару десятков тысяч рублей может почти каждый, но закончить его могут только 10%.

Ведь у каждого есть знакомый, который купил десятки курсов и не закончил ни один из них. Почему вообще так происходит?

Начнём с того, что в офлайн-образовании (школа, универ) есть расписание, дедлайны и давление среды. В онлайне человек остаётся один на один с курсом. Любая задача по курсу конкурирует с работой, отдыхом и думскроллингом. В этой среде обучение проигрывает, потому что требует усилий без немедленной отдачи.

В общем, это проблема покупателя, а не продавца. Люди сами себе портят процесс обучения. Это их дело, и не нам их судить.

Но и продавцы не без греха. Сейчас все академии продают результат: новая профессия, рост дохода, личностный рост и так далее. Но фактически продаётся контент. Чтобы получить результат, пользователь должен самостоятельно пройти весь путь. Большинство на этом этапе выпадает.

Онлайн-образование эффективно для небольшой группы людей с высокой внутренней мотивацией. Для остальных доступ к знаниям сам по себе ничего не меняет. Поэтому индустрия растёт, а результаты остаются прежними.

Как быть счастливым?

Мы живём в мире, где деньги приравняли к счастью. Мол, чем больше зарабатываешь, тем лучше живёшь и тем счастливее становишься. Она работает, но только до определённого момента.

В работе Daniel Kahneman и Angus Deaton показано, что рост дохода заметно улучшает повседневное самочувствие до уровня примерно $75 тысяч в год (по США на момент исследования). После этого эффект сильно замедляется. Более свежие данные Matthew Killingsworth показывают, что рост продолжается, но уже с убывающей отдачей. Каждый следующая тысяча долларов в годовом доходе даёт всё меньше субъективного эффекта.

Логика здесь довольно простая. Пока у человека не закрыты базовые потребности, деньги напрямую снижают стресс и повышают качество жизни. Можно вкусно есть и получать доступ к нормальной медицине и жилью. Но когда человек выходит на этот уровень, деньги перестают менять саму структуру его жизни. Они начинают менять только её уровень, можно позволить себе дома лучше и машины быстрее. Проблема в том, что к этому очень быстро привыкают.

Отсюда и возникает эффект, который часто воспринимается как парадокс. Доход продолжает расти, а ощущение от жизни почти нет. Деньги решают только часть задач, и довольно ограниченную. Всё, что связано с ощущением смысла, качеством отношений, контролем над своим временем и внутренним состоянием, масштабируется уже совсем по другой логике.

Как там демография на постсоветском пространстве?

Давно не было постов с цифрами. Поэтому готовьтесь, здесь их будет много.

Начнём с того, что в 2025 году в странах Центральной Азии родилось около 1,76 млн детей, в России же примерно 1,17 млн. Разница составляет около 50%. Звучит удручающе. Более того начиная с 2018 года Центральная Азия стабильно обгоняет Россию по числу новорождённых, а суммарный разрыв за этот период уже превысил 3,7 млн человек.

Но важно другое. Демография работает с лагом. Люди, которые рождаются сегодня, через 20-30 лет становятся рабочей силой, потребителями, налогоплательщиками и избирателями. Они определяют, где будет рост, где будут появляться рынки и куда будет смещаться экономическая активность.

Через те самые 20-30 лет Центральная Азия будет давать всё больше молодых работников, в то время как Россия будет сталкиваться с дефицитом и старением населения. Это уже влияет на миграцию и будет влиять сильнее. И не забываем, что рост населения почти всегда тянет за собой рост потребления. Бизнес, инвестиции и инфраструктура постепенно смещаются туда, где появляются новые люди.

Центр роста на постсоветском пространстве уже сместился. И это изменение практически необратимо. Сейчас это видно только на цифрах и графиках. Через 20 лет это будет видно во всём остальном.

(Источник данных — https://t.me/sterngang)

Компании разучились делать великие продукты

В 2007 вышел iPhone и поменял жизнь сотен миллионов людей. В 2010 появилась запрещенная ныне соцсеть, а пятью годами ранее YouTube. Это не просто сервисы, они поменяли образ нашего мира и создали индустрии блогинга, инфобиза. Если посмотреть на последние 5–7 лет, таких сдвигов почти нет, не считая ИИ. Но по правде говоря, он был и раньше. Просто доступ к нему был у ограниченного числа людей.

Почему же мы перестали делать действительно инновационные продукты?

Сегодня продукты почти всегда подчинены метрикам. Например, в мобильных сервисах нормой считается retention на 30-й день в диапазоне 5–15%. То есть до 95% пользователей уходят в первый месяц. Но вместо того чтобы признать, что продукт не зацепил, компании начинают компенсировать это механиками удержания: пуши, рекомендации, триггеры. По данным Localytics и Adjust, добавление push-уведомлений может повышать retention на 20–30%, но не меняет саму ценность продукта. Он просто дольше “удерживает” пользователя. Но нужен ли он этому пользователю - вопрос риторический.

То же самое на уровне бизнеса. По данным CB Insights, около 70% стартапов закрываются из-за отсутствия product-market fit. Проще говоря, продукт не нужен рынку. Но при этом значительная часть из них продолжает привлекать инвестиции и “допиливать” продукт, потому что есть рост отдельных метрик.

В крупных компаниях эта проблема усиливается структурой. Например, в Гугле продукт разбит на десятки команд, каждая из которых отвечает за свой показатель и никто не отвечает за продукт целиком. Каждая команда улучшает свой показатель, но общий опыт становится перегруженным и фрагментированным. Но это ещё цветочки, ягодки дальше.

По данным McKinsey, более 80% топ-менеджеров признают, что принимают решения, которые улучшают краткосрочные показатели в ущерб долгосрочной ценности. Это означает, что ставка на “великий продукт через 5 лет” почти всегда проигрывает “рост метрик в следующем квартале”.

Инвестиционная логика тоже изменилась. В 2021 году глобальный венчурный рынок превысил $600 млрд, но большая часть этих денег пошла в масштабирование уже работающих финтехов и SaaS. Доля принципиально новых категорий была значительно ниже, чем в 2000–2010-х. Деньги идут туда, где ниже риск, а не туда, где выше шанс на прорыв.

В итоге компании оказываются в замкнутом цикле. Чтобы расти, нужно показывать предсказуемые метрики. Чтобы показывать метрики, нужно оптимизировать существующий продукт. Чтобы оптимизировать продукт, нужно избегать радикальных изменений. А без радикальных изменений не появляется ничего великого.

Люди стали хуже запоминать информацию

Попробуй вспомнить номер телефона любого близкого человека. Не открыть контакты и посмотреть, а именно вспомнить. Многие в этот момент сильно призадумаются. Хотя ещё 15–20 лет назад такие вещи держали в голове без усилий. Интересно, да?

Причём проблема не в том, что наш мозг отравляют вышки 5G. Проблема в том, что память больше не нужна в прежнем виде.

В 2011 году исследователи из Columbia University провели эксперимент: людям давали факты и говорили, что информация либо сохранится, либо будет удалена. Если человек знал, что данные можно будет потом найти, он запоминал их значительно хуже. Этот эффект назвали “Google effect” или цифровой амнезией. Более того, по данным исследований Kaspersky Lab, около 70% людей не пытаются запомнить информацию, если знают, что она доступна онлайн. Наш мозг просто адаптировался к среде. Если раньше доступ к информации был дорогим, выгодно было хранить её в голове. Сейчас проще помнить не саму информацию, а путь к ней.

Т.е. раньше память работала как библиотека. Нужно было держать содержимое внутри. Сейчас важно знать, куда обратиться и в каком доке лежит описание нужного процесса, к примеру.

И, само собой, на нашу память повлиял способ потребления информации. Средний пользователь интернета сталкивается с огромным потоком информации: посты, видео, сообщения, заголовки. Мозг переходит в режим сканирования. Он не углубляется, а фильтрует. В таком режиме информация почти не закрепляется в долгосрочной памяти.
Контент короткий, быстро сменяется, редко возвращается. Мы постоянно потребляем новую информацию, не давая себе времени её зафиксировать.

Как происходят все великие открытия?

Люди почти никогда не находят то, что ищут. Они идут за одним результатом, а приходят к другому. И именно это “другое” потом меняет мир.

Порох появился в попытках найти бессмертие. Рентген появился, благодаря человеку, который не списал странный эффект на помеху. Таких примеров слишком много, чтобы считать их случайностью.

Возникает логичный вопрос: если случайности происходят со всеми, почему открытия делают единицы?

В новом выпуске поговорим о том, почему прогресс часто идёт не через прямое движение к цели, а через побочные эффекты. И почему способность заметить “не то” иногда важнее, чем способность сделать всё правильно.

ССЫЛКА НА ВЫПУСК

Человечество снова на луне

Сегодня NASA снова отправили корабль на Луну. И формально это выглядит как продолжение великой истории. Но если присмотреться, это совершенно другой тип события.

В 1969 году высадка на Луну была пиком конкуренции сверхдержав. Нужно было продемонстрировать технологическое превосходство. Программа «Аполлон» стоила США около 4% (!!!) федерального бюджета. Это была ставка на уровне всей системы.

Сегодняшняя миссия устроена иначе. В проект вовлечены коммерческие игроки, и сама логика смещается от “доказать, что можем” к “понять, как это использовать”.

Меняется и восприятие.

В 1969 году это было событие, которое смотрел весь мир. По разным оценкам, трансляцию “Аполлона-11” смотрели сотни миллионов человек — при тогдашнем населении планеты около 3,6 млрд. Это было редкое, почти единичное событие. Сегодня новость о полёте на Луну конкурирует с лентой соцсетей, новостями, контентом. Внимание распылено. Даже масштабные достижения становятся частью потока.

Раньше такие проекты были редкими скачками. Большими, дорогими, рискованными. Сейчас прогресс стал более непрерывным: много миссий, постепенное развитие технологий, меньше “одного момента, который всё меняет”.

Если в XX веке космос был про символ и демонстрацию силы, то сейчас он всё больше становится
нацеленным инфраструктуру и экономику. Не “мы первые на Луне”, а “как мы будем использовать Луну”.

Как страх перед радиацией сформировал культуру целого поколения

Радиация не всегда считалась чем-то опасным. Наоборот, в начале 20 века радиацию воспринимали как почти магическую силу. Радиоактивные вещества добавляли в косметику, воду и даже зубную пасту. Люди буквально покупали “радиоактивную энергию” в бутылках. Продукты с радием продавались как полезные для здоровья. Перелом наступил только в конце Второй мировой войны. События в Японии превратили радиацию в конкретную угрозу. Впервые технология показала, что может уничтожать спустя годы.

Радиация не имеет формы, запаха или цвета. Её нельзя почувствовать. Это не пожар и не взрыв, от которых можно убежать. Это угроза, которая существует даже тогда, когда ничего не происходит. Это сделало её идеальным источником культурного напряжения.

Во время Холодной войны страх перед радиацией начал проникать в массовую культуру. Появляются фильмы про мутантов, книги и комиксы. Ядерная война становится центральным сценарием будущего. Именно будущим, люди того времени верили, что человечество не увидит 21 век. В США строят бомбоубежища. Радиация настолько пугает население, что некоторые строят собственные бункеры. В школах проводят учения, где детей учат прятаться под партами от ядерного удара. Без шуток, это было похоже на массовую истерию. Не скажу, что безосновательно. По сегодняшним оценкам, в разгар холодной войны несколько тысяч ядерных боеголовок находились в состоянии готовности. Это создавало постоянное ощущение хрупкости мира.

Люди начали воспринимать будущее как нечто нестабильное. Появилось ощущение, что долгосрочные планы могут не иметь смысла. Это отразилось в культуре, искусстве, кино, литературе. Постапокалипсис стал одним из главных жанров XX века. Даже после окончания холодной войны этот страх никуда не исчез.

Давайте к чему-то более болезненному для нас. На дворе 1986 год. И Чернобыль показывает другую сторону проблемы радиации. Для ядерной катастрофы больше не нужна война. Все могут жить дружно, как завещал кот Леопольд, но угроза остаётся.

До этого прогресс воспринимался как безусловное благо. После ядерного оружия и радиации восприятие меняется. Технология может быть одновременно полезной и опасной. Возникает недоверие. Люди начинают воспринимать сложные системы как потенциальную угрозу, даже если не до конца понимают, как они работают. Отсюда, кстати, растут ноги у недоверия к вышкам 5G и у подобных теорий.

Много букв получилось, пора закругляться. Следующим постом расскажу, как поменялся быт людей.