Интересно получится, если окажется, что бумажку в Аргентине за карапуза дают так легко как раз потому, что людишки разбегаются, но стричь то кого-то надо, а вовсе не потому, что появился какой-то добрый дядя Милей, у которого получилось (но не у остальных).

Сегодня Аргентина вероятнее всего по прежнему остаётся левацкой помойкой. А взяли дядю в начальники лишь в надежде получить побольше, но чтоб без вот этого всего, хотя "это всё" заканчивается только с окончанием государственного банкета, от которого толпа отказаться не готова из-за пустоты в головах.

Зато бензопила крутая!
Многие слетелись на её шум.

А вы уверены, что институт Мизеса по прежнему анархистский? Или может я чего-то не знаю?

Люди оставляют в определённых местах монетки чтобы вернуться. Я оставлю этому месту свой наушник. Один из. Второй Я оставил себе. Будет хорошая традиция нырять в наушниках чтобы оставить один на дне морском, а второй забрать домой. Теперь я вижу свои наушник в Турции по GPS. Я его буду видеть ещё очень долго, возможно даже вечность, до тех пор пока этот мир не разлучит нас. Ну или же куплю новый телефон.

Как я изучаю английский

Аллилуйя!
В Грузии перестали допрашивать по прилёту.

Быть и Выглядеть: китайский автомобиль

Шах и мат

Фильм "Путин"

Похоже в рашке таки начались чистки как в 37-м

Кабмин обновил правила перевозки домашних животных в междугородных и международных автобусах

Уже сюда добрались, сволочи

Анкапы знают об опасности гос.школ для детей. Но есть более серьезная проблема, с которой всё начинается:

(Айн Рэнд о дет.садах)

В трехлетнем возрасте, когда разум ребенка почти так же пластичен, как его кости, когда его потребность и стремление к знанию выше, чем когда-либо, ребенок оказывается — посредством прогрессивного детского сада — среди группы таких же беспомощно невежественных, как и он сам, детей. Его оставляют не только без когнитивного руководства — его стремление к решению когнитивных задач подавляют. Он хочет учиться; ему приказывают играть. Почему? Ответа никто не дает. Его убеждают — через эмоциональные вибрации, пронизывающие атмосферу учреждения, через все грубые и тонкие способы, доступные взрослым, которых он не понимает, — в том, что самое главное в этом непонятном мире — не знать, а подчиняться группе. Зачем? Никто не дает ответа.

Он не знает, что ему делать; ему говорят делать то, что ему хочется. Он берет игрушку; ее отбирает у него другой ребенок; ему говорят, что он должен научиться делиться. Зачем? Ответа никто не дает. Он сидит один в уголке; ему говорят, что он должен быть с остальными. Зачем? Неизвестно. Он присоединяется к группе, тянется к их игрушкам, а его щипают за нос. Он плачет, не понимая, что происходит; воспитатель заключает его в объятия и пускается в излияния о том, как она любит его.

Животные и маленькие дети крайне чувствительны к эмоциональным вибрациям; это их основной способ познания. Маленький ребенок чувствует, искренни ли эмоции взрослых, и тут же улавливает вибрации лицемерия. Механические заученные манеры воспитателя — натянутая улыбка, воркующий голос, объятия и холодные, смотрящие в никуда глаза — добавляются в мозгу ребенка к определению слова, которое он скоро узнает: «фальшь».

Он знает, что это маскировка; маскировка что-то скрывает, он испытывает подозрение и страх.

Маленький ребенок чувствует некоторое любопытство к другим детям своего возраста, но это не слишком сильный интерес. При ежедневном общении они просто смущают его, он ищет не равных себе, а тех, кто выше его в когнитивном плане, тех, кто знает. Обратите внимание на то, что маленькие дети предпочитают компанию детей постарше или взрослых, что они преклоняются перед старшими братьями и сестрами и пытаются им подражать. Прежде чем ребенок сможет наслаждаться компанией ровесников, он нуждается в развитии, в формировании чувства самоидентичности. Однако его заставляют находиться среди них и просто приспосабливаться.

Приспосабливаться к чему? К жестокости, к несправедливости, к слепоте, к глупости, к притворству, к пренебрежению, к насмешкам, к предательству, ко лжи, к непонятным требованиям, к надоедливым проявлениям чувств, к неспровоцированной злости и к подавляющему, всевластному присутствию прихоти как главного правила. (Почему к этому, а не к чему-то лучшему? Потому что это — защитные механизмы беспомощных, напуганных, несформировавшихся детей, которых оставляют без руководства и заставляют вести себя как толпа.)

Трехлетний ребенок попадает во власть толпы других трехлетних детей и оказывается в положении худшем, чем волк на псарне: волк по меньшей мере может убежать; от ребенка ждут, что он будет угождать собакам и искать их любви, когда они будут рвать его на кусочки.

Через некоторое время он приспосабливается. Он постигает смысл игры — бессловесно, путем повторов, имитации и эмоционального впитывания, задолго до того, как у него формируются идеи, необходимые для того, чтобы дать ей определение.

Он учится не подвергать сомнению высшую власть группы. Он обнаруживает, что такие сомнения табуированы неким пугающим, сверхъестественным образом; ответ на них дается в форме повторяющегося проклятия, подразумевающего, что он повинен в каком-то врожденном, не поддающемся исправлению грехе: «Не будь эгоистом». Так в нем зарождаются сомнения в себе, прежде чем он начинает полностью в себе разбираться.