Предлагаю подробнее рассмотреть теорию о том, что «совместный кинематограф спасет отношения России и Грузии».
Давайте начнем с объективных фактов:
▪️ Турция является первым и центральным партнером Грузии во внешней торговле.
▪️На Турцию приходится 80% внешних инвестиций в Грузию.
▪️75% импортной продукции, которая завозится в Грузию – турецкого производства.
▪️Большая часть фирм и предприятий Грузии (70%) завязаны на торговые взаимоотношения с... Турцией.
▪️ Основной поставщик электроэнергии в Грузию – Анкара.
▪️Строительством и обслуживанием всех важнейших проектов инфраструктуры в Грузии занимается тоже Турция (дабы не быть голословным, пара примеров – аэропорты Тбилиси и Батуми, строительство Намахван-ГЭС).
▪️Подготовкой грузинских вооруженных сил и правоохранительных органов занимается... Турция. С 2006 года.
▪️В качестве вишенки на торте – телекоммуникационные сети Грузии также зависят от инвестиций и технической поддержки Анкары (к вопросу о TV-вещании).
Это лишь краткий перечень тех показателей, что я счел самыми важными: если вникнуть в вопрос глубже, то ситуация выглядит куда более мрачной.
На фоне этого несколько наивно даже пытаться поднимать разговор о неком «культурном влиянии» – любая «мягкая сила» имеет под собой мощнейший экономический фундамент. Невозможно завоевать сердца, не завоевав желудки и кошельки – это неразрывный процесс.
В противном случае условный Вано, досмотрев прекрасный (но это не точно) российский фильм, смахнет скупую мужскую слезу, отхлебнет турецкого кофе из сделанной в Турции кружки, отвезет сына на учебу в турецкий лицей, а затем пойдет на работу в фирму, которая принадлежит туркам.
Абсурд? Абсурд.
@Fire_Chronicles
Давайте начнем с объективных фактов:
▪️ Турция является первым и центральным партнером Грузии во внешней торговле.
▪️На Турцию приходится 80% внешних инвестиций в Грузию.
▪️75% импортной продукции, которая завозится в Грузию – турецкого производства.
▪️Большая часть фирм и предприятий Грузии (70%) завязаны на торговые взаимоотношения с... Турцией.
▪️ Основной поставщик электроэнергии в Грузию – Анкара.
▪️Строительством и обслуживанием всех важнейших проектов инфраструктуры в Грузии занимается тоже Турция (дабы не быть голословным, пара примеров – аэропорты Тбилиси и Батуми, строительство Намахван-ГЭС).
▪️Подготовкой грузинских вооруженных сил и правоохранительных органов занимается... Турция. С 2006 года.
▪️В качестве вишенки на торте – телекоммуникационные сети Грузии также зависят от инвестиций и технической поддержки Анкары (к вопросу о TV-вещании).
Это лишь краткий перечень тех показателей, что я счел самыми важными: если вникнуть в вопрос глубже, то ситуация выглядит куда более мрачной.
На фоне этого несколько наивно даже пытаться поднимать разговор о неком «культурном влиянии» – любая «мягкая сила» имеет под собой мощнейший экономический фундамент. Невозможно завоевать сердца, не завоевав желудки и кошельки – это неразрывный процесс.
В противном случае условный Вано, досмотрев прекрасный (но это не точно) российский фильм, смахнет скупую мужскую слезу, отхлебнет турецкого кофе из сделанной в Турции кружки, отвезет сына на учебу в турецкий лицей, а затем пойдет на работу в фирму, которая принадлежит туркам.
Абсурд? Абсурд.
@Fire_Chronicles
«Вы знаете, что я вам скажу? Постоянное кивание на заграницу как на источник всех наших бед неверно, неверно по сути своей. Все наши беды в нас самих. От нашей собственной безалаберности и слабости все проистекает. У нас куда ни сунься – везде Чечня, не только на Северном Кавказе (фигурально выражаясь). У нас в экономику сунься – там беда и горе сплошное, посмотрите на наши международные отношения, наши отношения в самом ближнем зарубежье. У нас везде какая-то зияющая дыра, проблемы».
– Владимир Владимирович Путин. 1999 год.
Я не удержался, тут вы уж простите меня.
Я не удержался, тут вы уж простите меня.
❤🔥1
Если говорить откровенно, то Россия не является державой как таковой.
Если отталкиваться в данных рассуждениях от формальных критериев и определений, то, конечно, нам осталось мгновение – и мы дотянемся до небес.
Но формализм губителен – для этого достаточно взглянуть на Армению.
Продолжая мысль, а чем мы вообще отличаемся от большой, раздутой Армении? Мы обложились увядшими лаврами, рассказывая всем о великом прошлом, о том, какая мы невероятно могущественная нация. Ну, были, точнее.
Британцы в своей новой государственной стратегии дали чрезвычайно четкое и актуальное определение тому, что такое держава – это страна, способная действовать и побеждать в условиях системной конкуренции.
В условиях системной конкуренции, в свою очередь, не мог действовать уже поздний Советский Союз. Формально он все еще мог бросить танковые армии на Западную Германию и отправить крейсерские ударные группы для прорыва Фареро-Исландского рубежа, а по факту не удержал сам себя от распада.
Здесь возникает резонный вопрос – можем ли действовать в условиях системной конкуренции мы? Откровенно говоря, Россия не осмыслила и не исправила даже советские недочеты, но «удачно» приложила к ним свои.
Любое малейшее противостояние нашим интересам – и «многоходовочки» летят в пропасть, словно карточные домики.
Держава – это про действие и про успех. Держава – это про умение использовать наличные ресурсы для максимально эффективного достижения своих интересов. Держава – это про гибкость, про множество рычагов влияния, возможности привлекать союзников и формировать зоны влияния.
Держава – это железная воля к победе.
У нас есть возможности и ресурсы для того, чтобы быть державой. У нас есть люди, которые могли бы способствовать ее становлению. У нас даже есть финансы и формальные элементы государственного престижа для осуществления подобных процессов.
Но есть ли настоящее желание и воля, чтобы быть лидерами? Это открытый вопрос.
@Fire_Chronicles
Если отталкиваться в данных рассуждениях от формальных критериев и определений, то, конечно, нам осталось мгновение – и мы дотянемся до небес.
Но формализм губителен – для этого достаточно взглянуть на Армению.
Продолжая мысль, а чем мы вообще отличаемся от большой, раздутой Армении? Мы обложились увядшими лаврами, рассказывая всем о великом прошлом, о том, какая мы невероятно могущественная нация. Ну, были, точнее.
Британцы в своей новой государственной стратегии дали чрезвычайно четкое и актуальное определение тому, что такое держава – это страна, способная действовать и побеждать в условиях системной конкуренции.
В условиях системной конкуренции, в свою очередь, не мог действовать уже поздний Советский Союз. Формально он все еще мог бросить танковые армии на Западную Германию и отправить крейсерские ударные группы для прорыва Фареро-Исландского рубежа, а по факту не удержал сам себя от распада.
Здесь возникает резонный вопрос – можем ли действовать в условиях системной конкуренции мы? Откровенно говоря, Россия не осмыслила и не исправила даже советские недочеты, но «удачно» приложила к ним свои.
Любое малейшее противостояние нашим интересам – и «многоходовочки» летят в пропасть, словно карточные домики.
Держава – это про действие и про успех. Держава – это про умение использовать наличные ресурсы для максимально эффективного достижения своих интересов. Держава – это про гибкость, про множество рычагов влияния, возможности привлекать союзников и формировать зоны влияния.
Держава – это железная воля к победе.
У нас есть возможности и ресурсы для того, чтобы быть державой. У нас есть люди, которые могли бы способствовать ее становлению. У нас даже есть финансы и формальные элементы государственного престижа для осуществления подобных процессов.
Но есть ли настоящее желание и воля, чтобы быть лидерами? Это открытый вопрос.
@Fire_Chronicles
Возвращаясь к теме того, что являет собою понятие держава в современном смысле этого слова.
Наиболее полным образом его отобразили британцы в своем новом документе Global Britain in a competitive age – The Integrated Review of Security, Defence, Development and Foreign Policy («Глобальная Британия в эпоху конкуренции: комплексный обзор безопасности, обороны, развития и внешней политики»).
Это чрезвычайно интересный материал для анализа, т.к. являет собой полноценную государственную стратегию, основным тезисом которой является становление столь ограниченной ресурсами страны, как Великобритания, в качестве одной из мировых сверхдержав.
Ну, поехали.
Начать стоило бы с того, что страна, претендующая на лидерство (если не в масштабах мира, а хотя бы региона), должна обладать управленческим аппаратом нового типа. По сути, еще в 80-ые случилась эволюция системы государственного управления, которая неминуемо отразилась на Холодной войне – так, советский чиновничий аппарат оказался неспособен противостоять заметно улучшившейся гибкости американского, который значительно расширился за счет негосударственных аналитических структур.
В данный момент условия меняются подобно 80-ым годам. Системы управления вновь эволюционируют, и британцы держатся в авангарде процесса – они меняют под новые условия структуру и состав госаппарата.
❗️Тезисом номер один служит идея о том, что правительство должно стать структурой, способной действовать в условиях системной конкуренции.
Теперь государственный чиновник – это не человек, который просто делает свою работу, а человек, который напрямую ответственен за продвижение государственных интересов.
Далее – что в современном мире определяет государство, как успешно работающую и востребованную в мировом масштабе систему?
❗️Технологии. Новые технологии.
Первостепенной целью державы в подобных условиях становится наращивание научно-технического потенциала.
Военные технологии, на которые столь яростно фетешизируют многие интеллектуальные круги в нашей сстране, в данном случае второстепенны. Повторюсь, войны в классическом понимании более не существует – есть собирательный термин системная конкуренция, элементом системы которого являются боевые действия.
Группа спецназа, которая расправляется с нанятой конкурентами бандой боевиков, международный канал вещания, который обеспечивает культурное и политическое влияние, и торговый контракт на эксклюзивные поставки медицинского оборудования являются элементами системы продвижения государственных интересов. Невозможно отделять одно от другого – это и есть те самые непонятные реалии новых войн. Реалии системной конкуренции.
Продолжение следует...
@Fire_Chronicles
Наиболее полным образом его отобразили британцы в своем новом документе Global Britain in a competitive age – The Integrated Review of Security, Defence, Development and Foreign Policy («Глобальная Британия в эпоху конкуренции: комплексный обзор безопасности, обороны, развития и внешней политики»).
Это чрезвычайно интересный материал для анализа, т.к. являет собой полноценную государственную стратегию, основным тезисом которой является становление столь ограниченной ресурсами страны, как Великобритания, в качестве одной из мировых сверхдержав.
Ну, поехали.
Начать стоило бы с того, что страна, претендующая на лидерство (если не в масштабах мира, а хотя бы региона), должна обладать управленческим аппаратом нового типа. По сути, еще в 80-ые случилась эволюция системы государственного управления, которая неминуемо отразилась на Холодной войне – так, советский чиновничий аппарат оказался неспособен противостоять заметно улучшившейся гибкости американского, который значительно расширился за счет негосударственных аналитических структур.
В данный момент условия меняются подобно 80-ым годам. Системы управления вновь эволюционируют, и британцы держатся в авангарде процесса – они меняют под новые условия структуру и состав госаппарата.
❗️Тезисом номер один служит идея о том, что правительство должно стать структурой, способной действовать в условиях системной конкуренции.
Теперь государственный чиновник – это не человек, который просто делает свою работу, а человек, который напрямую ответственен за продвижение государственных интересов.
Далее – что в современном мире определяет государство, как успешно работающую и востребованную в мировом масштабе систему?
❗️Технологии. Новые технологии.
Первостепенной целью державы в подобных условиях становится наращивание научно-технического потенциала.
Военные технологии, на которые столь яростно фетешизируют многие интеллектуальные круги в нашей сстране, в данном случае второстепенны. Повторюсь, войны в классическом понимании более не существует – есть собирательный термин системная конкуренция, элементом системы которого являются боевые действия.
Группа спецназа, которая расправляется с нанятой конкурентами бандой боевиков, международный канал вещания, который обеспечивает культурное и политическое влияние, и торговый контракт на эксклюзивные поставки медицинского оборудования являются элементами системы продвижения государственных интересов. Невозможно отделять одно от другого – это и есть те самые непонятные реалии новых войн. Реалии системной конкуренции.
Продолжение следует...
@Fire_Chronicles
«Горячая любовь» африканцев к России – это плоды десятилетий работы СССР, который на системной основе вливал чудовищные суммы денег в данный континент.
Только официально Советы оказывали финансовую, дипломатическую и техническую поддержку 37 странам Африки. Тяжелым трудом советских специалистов с 60-ых по 80-ые было возведено более 600 предприятий и объектов энергетической инфраструктуры.
Технико-экономическое сотрудничество СССР с африканским регионом составляло почти 20% от общего объема советского сотрудничества с зарубежными странами.
Объемы же военной помощи союзным Москве режимам исчислялись миллиардами долларов. Был здесь и элемент «мягкой силы» – полмиллиона одних только африканских гражданских специалистов прошли обучение в советских учебных заведениях (не говоря о военных).
А современная Россия списала странам континента долгов на 20 млрд долларов – вот вам и оплата за «хорошее отношение». Сколько же было выдано новых кредитов – вопрос открытый (спойлер – много). Да и разного рода военно-политическую возню как в ЦАР и Ливии из внимания упускать нельзя (хотя если откровенно, кроме громких скандирований черных братьев РФ до сих пор ничего не добилась успеха; ни в одну хоть сколько-нибудь стоящую страну Кремль влезть так и не смог – достаточно посмотреть на Судан).
Так что репутация эта отнюдь не случайна и никаким мистическим происхождением не обладает.
Отдельно стоит сказать, что СССР был реальной силой на африканском континенте – его возможности и влияние были сравнимы с таковыми у нынешнего Китая. Советские спецслужбы и «ихтамнеты» являлись одними из основных акторов политики в регионе вместе с солидной «группой поддержки» из кубинских, восточногерманских и чехословацких товарищей.
Африканцы – не наивные глупцы. Им нужен не «северный царь», а вольготные условия поддержки, аналогичные тем, что были при СССР: дармовые деньги, инфраструктура, бесплатная защита и тысячи тонн оружия.
Правда, такое «спонсорство» ровным счетом ничего не дало Советам и оказалось неподъемным для всего Соцблока.
@Fire_Chronicles
Только официально Советы оказывали финансовую, дипломатическую и техническую поддержку 37 странам Африки. Тяжелым трудом советских специалистов с 60-ых по 80-ые было возведено более 600 предприятий и объектов энергетической инфраструктуры.
Технико-экономическое сотрудничество СССР с африканским регионом составляло почти 20% от общего объема советского сотрудничества с зарубежными странами.
Объемы же военной помощи союзным Москве режимам исчислялись миллиардами долларов. Был здесь и элемент «мягкой силы» – полмиллиона одних только африканских гражданских специалистов прошли обучение в советских учебных заведениях (не говоря о военных).
А современная Россия списала странам континента долгов на 20 млрд долларов – вот вам и оплата за «хорошее отношение». Сколько же было выдано новых кредитов – вопрос открытый (спойлер – много). Да и разного рода военно-политическую возню как в ЦАР и Ливии из внимания упускать нельзя (хотя если откровенно, кроме громких скандирований черных братьев РФ до сих пор ничего не добилась успеха; ни в одну хоть сколько-нибудь стоящую страну Кремль влезть так и не смог – достаточно посмотреть на Судан).
Так что репутация эта отнюдь не случайна и никаким мистическим происхождением не обладает.
Отдельно стоит сказать, что СССР был реальной силой на африканском континенте – его возможности и влияние были сравнимы с таковыми у нынешнего Китая. Советские спецслужбы и «ихтамнеты» являлись одними из основных акторов политики в регионе вместе с солидной «группой поддержки» из кубинских, восточногерманских и чехословацких товарищей.
Африканцы – не наивные глупцы. Им нужен не «северный царь», а вольготные условия поддержки, аналогичные тем, что были при СССР: дармовые деньги, инфраструктура, бесплатная защита и тысячи тонн оружия.
Правда, такое «спонсорство» ровным счетом ничего не дало Советам и оказалось неподъемным для всего Соцблока.
@Fire_Chronicles
К вопросу национальных интересов.
Я чрезвычайно редко трачу время на просмотр видео – ну не люблю я этот формат, читать мне куда проще и быстрее, но тут не смог удержаться, а заодно не поделится этим шедевром.
Тот, кто ± разбирается в компьютерах – смотреть на свой страх и риск и не ночью, иначе разбудите гомерическим хохотом жену/мужа/соседей.
Кто не разбирается – в двух словах, в чем цимес ситуации.
Школьник откопал убогий 8-битный советский клон ZX Spectrum и стал спасителем всей страны: решил вопрос импортозамещения вычислительной техники, занял детей программированием, чем поднял уровень образования в стране. Выиграл во всероссийском конкурсе и получил грант!
Более того, видны серьезные прорывы в области создания новых микропроцессоров. Не иначе, освоен полный цикл реверсинжиниринга микропроцессоров, с последующим их производством по другой, более совершенной технологии:
«Сейчас практически на половину улучшен процессор. То есть, он перенесен на более мощную микросхему, с последующим улучшением его технических характеристик»
Смысл «улучшения» микропроцессора, впрочем, от меня ускользнул, потому что приведенная цитата звучит примерно так: «воспрял отечественный автопром – школьник обнаружил и восстановил 100% русский автомобиль «Запорожец». Двигатель от «Запорожца» уже частично разобран и перенесен на более мощный двигатель с улучшением его технических характеристик».
@Fire_Chronicles
Я чрезвычайно редко трачу время на просмотр видео – ну не люблю я этот формат, читать мне куда проще и быстрее, но тут не смог удержаться, а заодно не поделится этим шедевром.
Тот, кто ± разбирается в компьютерах – смотреть на свой страх и риск и не ночью, иначе разбудите гомерическим хохотом жену/мужа/соседей.
Кто не разбирается – в двух словах, в чем цимес ситуации.
Школьник откопал убогий 8-битный советский клон ZX Spectrum и стал спасителем всей страны: решил вопрос импортозамещения вычислительной техники, занял детей программированием, чем поднял уровень образования в стране. Выиграл во всероссийском конкурсе и получил грант!
Более того, видны серьезные прорывы в области создания новых микропроцессоров. Не иначе, освоен полный цикл реверсинжиниринга микропроцессоров, с последующим их производством по другой, более совершенной технологии:
«Сейчас практически на половину улучшен процессор. То есть, он перенесен на более мощную микросхему, с последующим улучшением его технических характеристик»
Смысл «улучшения» микропроцессора, впрочем, от меня ускользнул, потому что приведенная цитата звучит примерно так: «воспрял отечественный автопром – школьник обнаружил и восстановил 100% русский автомобиль «Запорожец». Двигатель от «Запорожца» уже частично разобран и перенесен на более мощный двигатель с улучшением его технических характеристик».
@Fire_Chronicles
Продолжаем разговор о том, что такое держава.
Как мы уже начали говорить выше, современную державу определяют технологии.
Технологии позволяют расширять сферу влияния, имея чрезвычайно стесненные ресурсы – в конечном итоге именно они же становятся лучшим способом утверждения могущества и пополнения казны.
Как же видят ситуацию британские стратеги?
❗️Государство – главный инвестор всех научно-технических стартап-проектов. Его основная задача в эпоху системной конкуренции – это обеспечение максимально благоприятной среды для научных изысканий и перспективных проектов. Если свести суть к одному предложению, то современная держава – это огромный технопарк.
❗️Упрощение въезда в Великобританию для всех квалифицированных специалистов. С этой целью создано т.н. «Управление талантов» – люди, представляющие интерес для Короны (студенты, научные кадры, высококвалиф. рабочие) будут въезжать в страну по упрощенной программе и в максимально сжатые сроки.
❗️Расширение штата правительства и создание структур, которые будут заниматься анализом, развитием и продвижением научно-технических достижений Британии.
❗️Государство обеспечивает полный контроль процесса: от исследований и до коммерциализации. Оно обеспечивает стабильное финансирование, юридическое регулирование, дает производственные мощности, занимается поиском покупателей технологий и их конечной реализацией.
❗️Держава должна активно инвестировать в НИОКР – это одно из самых важных направлений его работы. Стоит добавить и то, что Лондон не менее 800 миллионов фунтов стерлингов инвестирует в создание независимого органа для высокорисковых и высокооплачиваемых исследований – Агентства перспективных исследований и изобретений (ARIA).
По сути, основными приоритетами державы становится активное привлечение качественного человеческого материала со всего мира (ни одна национальная держава не сможет конкурировать с той, которая опирается исключительно на национальные людские ресурсы – возможно, только Китай) и создание для него максимально комфортных условий творческой деятельности.
Государство в конечном итоге становится некой корпорацией, которая активно выкупает новые идеи и борется за новые рынки сбыта.
Наука и техника становятся топливом не только экономики, но и самого процесса расширения государственной сферы влияния.
Продолжение следует...
@Fire_Chronicles
Как мы уже начали говорить выше, современную державу определяют технологии.
Технологии позволяют расширять сферу влияния, имея чрезвычайно стесненные ресурсы – в конечном итоге именно они же становятся лучшим способом утверждения могущества и пополнения казны.
Как же видят ситуацию британские стратеги?
❗️Государство – главный инвестор всех научно-технических стартап-проектов. Его основная задача в эпоху системной конкуренции – это обеспечение максимально благоприятной среды для научных изысканий и перспективных проектов. Если свести суть к одному предложению, то современная держава – это огромный технопарк.
❗️Упрощение въезда в Великобританию для всех квалифицированных специалистов. С этой целью создано т.н. «Управление талантов» – люди, представляющие интерес для Короны (студенты, научные кадры, высококвалиф. рабочие) будут въезжать в страну по упрощенной программе и в максимально сжатые сроки.
❗️Расширение штата правительства и создание структур, которые будут заниматься анализом, развитием и продвижением научно-технических достижений Британии.
❗️Государство обеспечивает полный контроль процесса: от исследований и до коммерциализации. Оно обеспечивает стабильное финансирование, юридическое регулирование, дает производственные мощности, занимается поиском покупателей технологий и их конечной реализацией.
❗️Держава должна активно инвестировать в НИОКР – это одно из самых важных направлений его работы. Стоит добавить и то, что Лондон не менее 800 миллионов фунтов стерлингов инвестирует в создание независимого органа для высокорисковых и высокооплачиваемых исследований – Агентства перспективных исследований и изобретений (ARIA).
По сути, основными приоритетами державы становится активное привлечение качественного человеческого материала со всего мира (ни одна национальная держава не сможет конкурировать с той, которая опирается исключительно на национальные людские ресурсы – возможно, только Китай) и создание для него максимально комфортных условий творческой деятельности.
Государство в конечном итоге становится некой корпорацией, которая активно выкупает новые идеи и борется за новые рынки сбыта.
Наука и техника становятся топливом не только экономики, но и самого процесса расширения государственной сферы влияния.
Продолжение следует...
@Fire_Chronicles
По классическому определению, великие державы — это государства, достаточно сильные для того, чтобы вести войну собственными силами, то есть не полагаясь на союзников. Но это определение ныне устарело, поскольку сегодня вопрос заключается не в том, как можно воевать, с союзниками или без оных, а в том, можно ли вообще вести войну — разве что на отдаленном расстоянии, только техническими средствами, не подвергаясь серьезному риску понести какие-либо потери...
И действительно, одно такое объяснение имеется — это демографическая база современных постиндустриальных обществ. В семьях, составлявших население исторических великих держав, четыре, пять или шесть детей были нормой, а семь, восемь или девять встречались чаще, чем современные один, два или три. С другой стороны, показатели детской смертности тоже были высоки. В те времена, когда было вполне нормальным потерять одного или более детей вследствие болезни, утрата еще одного сына на войне имела совсем иной смысл, чем для современных американских и европейских семей, где в среднем рождается по 2,2 ребенка или меньше того, причем ожидается, что все они выживут, и каждый из них представляет собой значительно большую долю семейного эмоционального капитала...
Данные новой семейной демографии свидетельствуют, что ни одна из развитых стран с низким уровнем рождаемости больше не может играть роль классической великой державы: ни США, ни Россия, ни Британия, ни Франция, ни, тем более, — Германия и Япония. Иные из них еще обладают атрибутами военной силы или экономической базой для развития военного потенциала, но их общество настолько не переносит жертв, что в действительности демилитаризовано или близко к этому...
Это цитаты из труда Э. Люттвака. Он вполне понятно объясняет причины непринятия потерь постиндустриальными общественными системами. Россия в данном отношении ничем не отличается – у нее очень слабый демографический ресурс, плохая рождаемость, низкий уровень жизни, который падает при любой конфликтной ситуации.
Да и, к слову сказать, Турция хоть и бравирует своей большой армией, но не рискует пускать ее в ход – роль пехоты в конфликтах исполняют де-факто обычные наемники (Ливия, Сирия) или армии других стран (Карабах). Как показали случаи массовых потерь среди турецких солдат в Сирии, отклик у населения страны совершенно не боевой – турецкое общество тоже не готово к приему потока цинковых гробов.
@Fire_Chronicles
И действительно, одно такое объяснение имеется — это демографическая база современных постиндустриальных обществ. В семьях, составлявших население исторических великих держав, четыре, пять или шесть детей были нормой, а семь, восемь или девять встречались чаще, чем современные один, два или три. С другой стороны, показатели детской смертности тоже были высоки. В те времена, когда было вполне нормальным потерять одного или более детей вследствие болезни, утрата еще одного сына на войне имела совсем иной смысл, чем для современных американских и европейских семей, где в среднем рождается по 2,2 ребенка или меньше того, причем ожидается, что все они выживут, и каждый из них представляет собой значительно большую долю семейного эмоционального капитала...
Данные новой семейной демографии свидетельствуют, что ни одна из развитых стран с низким уровнем рождаемости больше не может играть роль классической великой державы: ни США, ни Россия, ни Британия, ни Франция, ни, тем более, — Германия и Япония. Иные из них еще обладают атрибутами военной силы или экономической базой для развития военного потенциала, но их общество настолько не переносит жертв, что в действительности демилитаризовано или близко к этому...
Это цитаты из труда Э. Люттвака. Он вполне понятно объясняет причины непринятия потерь постиндустриальными общественными системами. Россия в данном отношении ничем не отличается – у нее очень слабый демографический ресурс, плохая рождаемость, низкий уровень жизни, который падает при любой конфликтной ситуации.
Да и, к слову сказать, Турция хоть и бравирует своей большой армией, но не рискует пускать ее в ход – роль пехоты в конфликтах исполняют де-факто обычные наемники (Ливия, Сирия) или армии других стран (Карабах). Как показали случаи массовых потерь среди турецких солдат в Сирии, отклик у населения страны совершенно не боевой – турецкое общество тоже не готово к приему потока цинковых гробов.
@Fire_Chronicles
Причины формирования позиционного тупика (часть I): военная теоретика
Позиционный тупик затруднительно назвать малоизвестным военной науке явлением. Развитие средств логистики и транспортировки войск в начале второй половины 19-го века стало первым отчетливым кирпичом в фундаменте нарождающейся позиционной войны. Последовавшая затем эволюция артиллерии, стрелкового оружия и, что самое важное, средств их массового производства вовсе, казалось, предопределила конец маневра, являвшегося ключевым элементом оперативного искусства на протяжении предыдущих столетий.
Все центральные военные технологии Великой Войны, за исключением танка и химического оружия, появились на свет до ее начала – более того, неоднократно применялись в боевых действиях. Армии имели «мускулы» (технику, человеческий ресурс и технологии производства) – но им не хватало «мозга». Военные ведомства были лишены пласта военной теории, необходимого для увязывания военных технологий в рамках армейской системы организации войск, управления войсками, межвидового взаимодействия.
Каждая новая военная технология нуждается во всестороннем техническом анализе (изучении свойства оружия), на основе которого проводятся исследования в сфере тактики и выстраивается понимание материальных требований армии. Это первичный, базовый слой военной теоретики, который впоследствии становится фундаментом для формирования военных доктрин и стратегических концепций ведения войны.
В чем состоит кардинальное отличие WWI от WWII? Именно в количестве накопленной в предвоенный период военной теории, позволяющей с высокой степенью эффективности применять новейшие военные технологии на поле боя, сочетая их с классическими методиками ведения боевых действий – в частности, с вышеупомянутым маневром.
Колоссальную пропасть, что лежала между форматом боевых действий в период мировых войн – позиционным тупиком и маневренной «войной моторов», – формируют, в сущности, четыре вопроса, сформулированные командующим Рейхсвера Хансом фон Зектом в рамках директивы по созданию комитетов и подкомитетов, посвященных исследованию и анализу опыта боевых действий:
а) Какие новые ситуации возникли в войне, которые не изучались перед войной?
б) Насколько эффективными оказались наши довоенные представления, столкнувшись с данными ситуациями?
в) Какие новые тенденции появились с использованием новых видов вооружений?
г) Какие новые проблемы, выдвинутые войной, еще не нашли своего решения?
Четыре вопроса, положившие начало масштабной военно-теоретической деятельности, которая за менее чем 20 лет реформировала боевые действия из формата траншейной позиционной войны до глубоких прорывов механизированных частей.
Необходимо понимать, что средний срок формирования военной теории – от 10 до 20 лет, предшествующих военному периоду. Военная теоретика не формируется в ходе самих боевых действий, сколь бы не был велик их масштаб – опыт, полученный отдельными людьми, трансформируется в некие организационные решения непосредственно в ходе войны неполноценным, урезанным образом. Так или иначе, армии ведут боевые действия, опираясь преимущественно на свои довоенные наработки – и в случае их отсутствия они получают позиционный тупик.
@Fire_Chronicles
Позиционный тупик затруднительно назвать малоизвестным военной науке явлением. Развитие средств логистики и транспортировки войск в начале второй половины 19-го века стало первым отчетливым кирпичом в фундаменте нарождающейся позиционной войны. Последовавшая затем эволюция артиллерии, стрелкового оружия и, что самое важное, средств их массового производства вовсе, казалось, предопределила конец маневра, являвшегося ключевым элементом оперативного искусства на протяжении предыдущих столетий.
Все центральные военные технологии Великой Войны, за исключением танка и химического оружия, появились на свет до ее начала – более того, неоднократно применялись в боевых действиях. Армии имели «мускулы» (технику, человеческий ресурс и технологии производства) – но им не хватало «мозга». Военные ведомства были лишены пласта военной теории, необходимого для увязывания военных технологий в рамках армейской системы организации войск, управления войсками, межвидового взаимодействия.
Каждая новая военная технология нуждается во всестороннем техническом анализе (изучении свойства оружия), на основе которого проводятся исследования в сфере тактики и выстраивается понимание материальных требований армии. Это первичный, базовый слой военной теоретики, который впоследствии становится фундаментом для формирования военных доктрин и стратегических концепций ведения войны.
В чем состоит кардинальное отличие WWI от WWII? Именно в количестве накопленной в предвоенный период военной теории, позволяющей с высокой степенью эффективности применять новейшие военные технологии на поле боя, сочетая их с классическими методиками ведения боевых действий – в частности, с вышеупомянутым маневром.
Колоссальную пропасть, что лежала между форматом боевых действий в период мировых войн – позиционным тупиком и маневренной «войной моторов», – формируют, в сущности, четыре вопроса, сформулированные командующим Рейхсвера Хансом фон Зектом в рамках директивы по созданию комитетов и подкомитетов, посвященных исследованию и анализу опыта боевых действий:
а) Какие новые ситуации возникли в войне, которые не изучались перед войной?
б) Насколько эффективными оказались наши довоенные представления, столкнувшись с данными ситуациями?
в) Какие новые тенденции появились с использованием новых видов вооружений?
г) Какие новые проблемы, выдвинутые войной, еще не нашли своего решения?
Четыре вопроса, положившие начало масштабной военно-теоретической деятельности, которая за менее чем 20 лет реформировала боевые действия из формата траншейной позиционной войны до глубоких прорывов механизированных частей.
Необходимо понимать, что средний срок формирования военной теории – от 10 до 20 лет, предшествующих военному периоду. Военная теоретика не формируется в ходе самих боевых действий, сколь бы не был велик их масштаб – опыт, полученный отдельными людьми, трансформируется в некие организационные решения непосредственно в ходе войны неполноценным, урезанным образом. Так или иначе, армии ведут боевые действия, опираясь преимущественно на свои довоенные наработки – и в случае их отсутствия они получают позиционный тупик.
@Fire_Chronicles
⚡1
Причины формирования позиционного тупика (часть II): военная теоретика
Пожалуй, практически все страны-участницы Второй Мировой войны так или иначе демонстрировали важность процесса накопления военной теории в предвоенный период. Впрочем, стоило бы остановиться и на некоторых отдельных, наиболее примечательных примерах.
Соединенные Штаты Америки в межвоенный период фактически вернулись к лекалам военного строительства, какие были в ходу еще до вступления США в Первую Мировую войну. Основное внимание в развитии уделялось, прежде всего, флоту, а на втором месте стояла авиация. Сухопутные войска как таковые фактически не модернизировались, да и в целом вооруженные силы едва ли были готовы к масштабному развертыванию в условиях масштабной войны.
Однако американцы вели чрезвычайно мощную военно-теоретическую деятельность, сочетаемую с технологическими прорывами (связанными, прежде всего, с радиолокацией, баллистическими вычислителями, системами управления огнем, авиационными двигателями), формированием инновационной системы военного менеджмента и промышленной базы. США не вкладывали деньги в конкретные системы вооружений и не занимались наращиванием их объемов – они вели, прежде всего, мощную теоретико-организационную деятельность, локомотивом которой стал Индустриальный колледж Армии США. Колледж занимался вопросами изучения ключевых вопросов ведения масштабной войны – долгосрочным планированием в области промышленности и снабжения, т.е. вопросами экономической мобилизации.
Параллельно с этим на теорию экономической мобилизации накладывались сложные оперативные и стратегические концепции «войны нового типа», связанной, прежде всего, с действиями хорошо оснащенной современной стратегической авиации и масштабных флотских операций, что и было наглядно воплощено США на практике в ходе Второй Мировой.
Итак, еще раз наглядно:
1) Первичным инструментом выступает анализ и осмысление, в результате которого происходит формирование соответствующего военно-теоретического задела;
2) Далее следует процесс формирования конкретных технических решений и промышленной базы;
3) Итоговым результатом является реализация перечисленных выше наработок на практике.
Какие очевидные параллели можно было бы провести между Первой Мировой войной и нашим временем? Прежде всего, отсутствие военно-технического анализа, изучения свойств военных технологий – не только новых, но классических. Отсутствие изучения опыта масштабных военных конфликтов и тенденций, которые в них проявлялись – современная «военная теоретика» изучала исключительно опыт удачных локальных конфликтов «колониального» типа, как это происходило и перед Великой Войной везде, исключая, пожалуй, Германию. Игнорирование вопросов военной экономики, промышленности и снабжения. Чрезвычайно низкий уровень компетенций и образования в офицерской среде, массовое упразднение и упадок разведывательно-аналитических структур в рамках военных ведомств (или ошибочная делегация их функционала гражданским «аналитическим структурам»).
Подытоживая, можно сказать, что позиционный тупик – сложное, системное явление с глубокими и долгосрочными причинами, корень которых кроется в интеллектуальном, прежде всего, потенциале.
Но ведь интеллектуальный потенциал – фактор, существование которого тесно завязано на человеческий капитал. А как дело обстоит с ним?
@Fire_Chronicles
Пожалуй, практически все страны-участницы Второй Мировой войны так или иначе демонстрировали важность процесса накопления военной теории в предвоенный период. Впрочем, стоило бы остановиться и на некоторых отдельных, наиболее примечательных примерах.
Соединенные Штаты Америки в межвоенный период фактически вернулись к лекалам военного строительства, какие были в ходу еще до вступления США в Первую Мировую войну. Основное внимание в развитии уделялось, прежде всего, флоту, а на втором месте стояла авиация. Сухопутные войска как таковые фактически не модернизировались, да и в целом вооруженные силы едва ли были готовы к масштабному развертыванию в условиях масштабной войны.
Однако американцы вели чрезвычайно мощную военно-теоретическую деятельность, сочетаемую с технологическими прорывами (связанными, прежде всего, с радиолокацией, баллистическими вычислителями, системами управления огнем, авиационными двигателями), формированием инновационной системы военного менеджмента и промышленной базы. США не вкладывали деньги в конкретные системы вооружений и не занимались наращиванием их объемов – они вели, прежде всего, мощную теоретико-организационную деятельность, локомотивом которой стал Индустриальный колледж Армии США. Колледж занимался вопросами изучения ключевых вопросов ведения масштабной войны – долгосрочным планированием в области промышленности и снабжения, т.е. вопросами экономической мобилизации.
Параллельно с этим на теорию экономической мобилизации накладывались сложные оперативные и стратегические концепции «войны нового типа», связанной, прежде всего, с действиями хорошо оснащенной современной стратегической авиации и масштабных флотских операций, что и было наглядно воплощено США на практике в ходе Второй Мировой.
Итак, еще раз наглядно:
1) Первичным инструментом выступает анализ и осмысление, в результате которого происходит формирование соответствующего военно-теоретического задела;
2) Далее следует процесс формирования конкретных технических решений и промышленной базы;
3) Итоговым результатом является реализация перечисленных выше наработок на практике.
Какие очевидные параллели можно было бы провести между Первой Мировой войной и нашим временем? Прежде всего, отсутствие военно-технического анализа, изучения свойств военных технологий – не только новых, но классических. Отсутствие изучения опыта масштабных военных конфликтов и тенденций, которые в них проявлялись – современная «военная теоретика» изучала исключительно опыт удачных локальных конфликтов «колониального» типа, как это происходило и перед Великой Войной везде, исключая, пожалуй, Германию. Игнорирование вопросов военной экономики, промышленности и снабжения. Чрезвычайно низкий уровень компетенций и образования в офицерской среде, массовое упразднение и упадок разведывательно-аналитических структур в рамках военных ведомств (или ошибочная делегация их функционала гражданским «аналитическим структурам»).
Подытоживая, можно сказать, что позиционный тупик – сложное, системное явление с глубокими и долгосрочными причинами, корень которых кроется в интеллектуальном, прежде всего, потенциале.
Но ведь интеллектуальный потенциал – фактор, существование которого тесно завязано на человеческий капитал. А как дело обстоит с ним?
@Fire_Chronicles
Причины формирования позиционного тупика (часть III): роль личности и качество командного состава
Возвращаясь к теме очевидных параллелей между текущим упадком военного искусства и аналогичными ситуациями прошлого, необходимо сделать акцент на чрезвычайно важной детали – роли человека в процессе строительства вооруженных сил и развития теории их применения.
С появлением средств массового промышленного производства военное искусство неоднократно деградировало под влиянием глубоко ошибочных теорий и концепций, суть которых остается неизменной с 19-го века по наши дни – «роль человека на войне убывает, технологии являются ключевым элементом военного строительства, военная теоретика должна быть зафиксирована исключительно на вопросах технического превосходства и превосходства в огневом поражении над потенциальным противником».
Яркие примеры ошибочности подобных воззрений раз за разом демонстрирует практика боевых действий: зацикленные на фортификации и артиллерии доктрины маршала Петена, остановившие всякое развитие французской армии в Интербеллум; идеи генерала RAF Хью Тренчарда, опирающиеся на взгляды Дуэ с «войной, идущей исключительно в воздухе»; американский «Новый взгляд» министра обороны Роберта МакНамары, свято уверовавшего в идею, что количество микрочипов способно одолеть любого врага, и полностью провалившегося во Вьетнаме; наконец, советские доктрины механизированной войны, с остервенелой болезненностью стремящиеся низвести солдата и офицера до уровня придатков к массам бронированной техники. Апофеозом веры в технологии можно назвать нынешние идеи сетецентрической роботозированной войны, которые фактически являются реинкарнацией идей Роберта МакНамары, воплощенных на новом поколении микроэлектроники.
Военное искусство в подобные периоды забвения закономерным образом деградирует – прежде всего, на уровне людей – носителей военных знаний. Армия превращается в механистического монстра, лишенного инициативы, корпоративной этики, интеллектуального аппарата; концепции боевых действий выстраиваются на основе откровенных фантазий, подкрепленных верой в то, что каждый без исключения фрагмент войны может быть просчитан, прописан и реализован в строгом соответствии со сценарием. Индивидуальные качества солдата (от рядового до генерала) умаляются и воспринимаются как исключительно зловредные – во главу угла становится исполнение приказов в строгом соответствии с методиками вертикальной системы управления.
Фактически, живая мысль, интеллект, в таком подходе к военному строительству истребляется – на замену же ему приходит жестко регламентированная бюрократия.
Обстановка, предшествующая Первой Мировой, рисует перед нами именно такую картину. Череда колониальных войн и промышленная революция взрастили несколько поколений негибких, зацикленных на собственном «победоносном» опыте офицеров и генералов; появление новых военных технологий и их влияние на поле боя де-факто не рефлексировались (несмотря на очевидные тенденции ряда войн, начиная от Крымской и Гражданской войны в США, заканчивая Русско-японской, которые демонстрировали высокую степень вероятности того, что масштабный конфликт грозит быть именно позиционным).
Подкрепляя данные тезисы неким показательным примером, следует рассмотреть британского командующего операцией в Галлиполи Яна Гамильтона – заслуженного генерала, ветерана целого ряда колониальных войн (Афганистана, Бирмы, Южной Африки), имевшего репутацию опытного командира. Однако заслуги Гамильтона оказались бессильны в новой войне – он оказался слабым, безграмотным тактиком; не смог верно оценить возможности противника, по инерции воспринимая османов словно диких туземцев, и дальнейшие перспективы проведения операции (неоднократно откладывая отход своих сил, он погубил тысячи солдат).
Ян Гамильтон – не исключение из правил; лишь один из многих. Фактически, 3 из 4 лет Великой Войны были затрачены воюющими армиями именно на кадровые чистки и попытки формирования новой, прогрессивной тактики, призванной объединить военные технологии с организационными возможностями.
@Fire_Chronicles
Возвращаясь к теме очевидных параллелей между текущим упадком военного искусства и аналогичными ситуациями прошлого, необходимо сделать акцент на чрезвычайно важной детали – роли человека в процессе строительства вооруженных сил и развития теории их применения.
С появлением средств массового промышленного производства военное искусство неоднократно деградировало под влиянием глубоко ошибочных теорий и концепций, суть которых остается неизменной с 19-го века по наши дни – «роль человека на войне убывает, технологии являются ключевым элементом военного строительства, военная теоретика должна быть зафиксирована исключительно на вопросах технического превосходства и превосходства в огневом поражении над потенциальным противником».
Яркие примеры ошибочности подобных воззрений раз за разом демонстрирует практика боевых действий: зацикленные на фортификации и артиллерии доктрины маршала Петена, остановившие всякое развитие французской армии в Интербеллум; идеи генерала RAF Хью Тренчарда, опирающиеся на взгляды Дуэ с «войной, идущей исключительно в воздухе»; американский «Новый взгляд» министра обороны Роберта МакНамары, свято уверовавшего в идею, что количество микрочипов способно одолеть любого врага, и полностью провалившегося во Вьетнаме; наконец, советские доктрины механизированной войны, с остервенелой болезненностью стремящиеся низвести солдата и офицера до уровня придатков к массам бронированной техники. Апофеозом веры в технологии можно назвать нынешние идеи сетецентрической роботозированной войны, которые фактически являются реинкарнацией идей Роберта МакНамары, воплощенных на новом поколении микроэлектроники.
Военное искусство в подобные периоды забвения закономерным образом деградирует – прежде всего, на уровне людей – носителей военных знаний. Армия превращается в механистического монстра, лишенного инициативы, корпоративной этики, интеллектуального аппарата; концепции боевых действий выстраиваются на основе откровенных фантазий, подкрепленных верой в то, что каждый без исключения фрагмент войны может быть просчитан, прописан и реализован в строгом соответствии со сценарием. Индивидуальные качества солдата (от рядового до генерала) умаляются и воспринимаются как исключительно зловредные – во главу угла становится исполнение приказов в строгом соответствии с методиками вертикальной системы управления.
Фактически, живая мысль, интеллект, в таком подходе к военному строительству истребляется – на замену же ему приходит жестко регламентированная бюрократия.
Обстановка, предшествующая Первой Мировой, рисует перед нами именно такую картину. Череда колониальных войн и промышленная революция взрастили несколько поколений негибких, зацикленных на собственном «победоносном» опыте офицеров и генералов; появление новых военных технологий и их влияние на поле боя де-факто не рефлексировались (несмотря на очевидные тенденции ряда войн, начиная от Крымской и Гражданской войны в США, заканчивая Русско-японской, которые демонстрировали высокую степень вероятности того, что масштабный конфликт грозит быть именно позиционным).
Подкрепляя данные тезисы неким показательным примером, следует рассмотреть британского командующего операцией в Галлиполи Яна Гамильтона – заслуженного генерала, ветерана целого ряда колониальных войн (Афганистана, Бирмы, Южной Африки), имевшего репутацию опытного командира. Однако заслуги Гамильтона оказались бессильны в новой войне – он оказался слабым, безграмотным тактиком; не смог верно оценить возможности противника, по инерции воспринимая османов словно диких туземцев, и дальнейшие перспективы проведения операции (неоднократно откладывая отход своих сил, он погубил тысячи солдат).
Ян Гамильтон – не исключение из правил; лишь один из многих. Фактически, 3 из 4 лет Великой Войны были затрачены воюющими армиями именно на кадровые чистки и попытки формирования новой, прогрессивной тактики, призванной объединить военные технологии с организационными возможностями.
@Fire_Chronicles
😱1
Причины формирования позиционного тупика (часть IV): роль личности и качество командного состава
«Должным образом обученный офицер никогда не приходит на поле боя впервые, даже если до этого он никогда на него не ступал в реальности, если этот офицер достаточно умен, чтобы читать, тем самым перенимая боевой опыт тех, кто получил его в прошедшие времена»
– генерал-лейтенант Пол Ван Рипер, Корпус морской пехоты США.
Военное строительство не является некой абстракцией. Это набор решений, которые предпринимаются не некими «системами», а конкретными людьми – и именно люди определяют степень развития военного искусства и готовности армии к ведению боевых действий. Закономерно и то, что в таком случае лица, принимающие решения, должны иметь не только соответствующий уровень компетенций, но и высокий уровень интеллекта (по некой таинственной причине, данные факторы в лице фактора качества интеллектуального потенциала офицера и генерала поднимались как само собой разумеющиеся исключительно в Рейхсвере и Вермахте).
Великая Война (которую мы привычно называем Первой Мировой) была таковой не только потому, что она имела невероятный масштаб; настоящая подоплека крылась в том, как сильно она потрясла незыблемые, казалось, структуры, ибо стала крайне отрезвляющим ледяным душем для групп лиц, по обыкновению именуемых «национальными элитами». Новая мировая война была лишь вопросом времени, и едва ли хоть кто-то питал иллюзии относительно того, что она будет менее ожесточенной, чем Первая; военное строительство отныне стало вопросом выживания.
По сути, Первая Мировая запустила ряд мер критического характера – в систему военного управления впервые за долгое время были допущены лучшие не по происхождению, а по заслугам, потенциалу и умению учиться. Кадровые чистки и перестановки безостановочно продолжались не только во время боевых действий, но и по их окончанию – там же, где это не происходило, как, например, во Франции, исход был закономерно печальным.
@Fire_Chronicles
«Должным образом обученный офицер никогда не приходит на поле боя впервые, даже если до этого он никогда на него не ступал в реальности, если этот офицер достаточно умен, чтобы читать, тем самым перенимая боевой опыт тех, кто получил его в прошедшие времена»
– генерал-лейтенант Пол Ван Рипер, Корпус морской пехоты США.
Военное строительство не является некой абстракцией. Это набор решений, которые предпринимаются не некими «системами», а конкретными людьми – и именно люди определяют степень развития военного искусства и готовности армии к ведению боевых действий. Закономерно и то, что в таком случае лица, принимающие решения, должны иметь не только соответствующий уровень компетенций, но и высокий уровень интеллекта (по некой таинственной причине, данные факторы в лице фактора качества интеллектуального потенциала офицера и генерала поднимались как само собой разумеющиеся исключительно в Рейхсвере и Вермахте).
Великая Война (которую мы привычно называем Первой Мировой) была таковой не только потому, что она имела невероятный масштаб; настоящая подоплека крылась в том, как сильно она потрясла незыблемые, казалось, структуры, ибо стала крайне отрезвляющим ледяным душем для групп лиц, по обыкновению именуемых «национальными элитами». Новая мировая война была лишь вопросом времени, и едва ли хоть кто-то питал иллюзии относительно того, что она будет менее ожесточенной, чем Первая; военное строительство отныне стало вопросом выживания.
По сути, Первая Мировая запустила ряд мер критического характера – в систему военного управления впервые за долгое время были допущены лучшие не по происхождению, а по заслугам, потенциалу и умению учиться. Кадровые чистки и перестановки безостановочно продолжались не только во время боевых действий, но и по их окончанию – там же, где это не происходило, как, например, во Франции, исход был закономерно печальным.
@Fire_Chronicles
Причины формирования позиционного тупика (часть V): роль личности и качество командного состава
Дабы наиболее емким образом передать, как выглядела борьба с «тупиком» в Интербеллум, ниже приведен отрывок из работы Джеймса Корума «Корни блицкрига: Ганс фон Зект и германская военная реформа»:
«Курс Генерального штаба был направлен не только на то, чтобы подготовить отличных тактиков, но и на то, чтобы сформировать характер слушателей. Офицер, принятый в Генеральный штаб, должен был быть «решительным, готовым брать ответственность, уметь сохранять спокойствие в угрожающей обстановке и быть вождем для своих войск». Как и в дни Мольтке, Рейхсвер считал вождение войск, также как и ведение войны как таковое, искусством — пусть и в высшей степени рациональным, но в любом случае не наукой (прим.: данный подход является яркой особенностью классической германской военной мысли; определенно, в том числе именно благодаря этому Германия воспитывала прекрасный офицерский состав, который вел две мировые войны в условиях численного превосходства противника, нанося ему потери в выгодном для себя соотношении 1:2/1:3).
Обучение в рамках курса Генерального штаба Рейхсвера акцентировалось на тактике высшего уровня и оперативном искусстве. В ходе первого учебного года упор делался на изучение действий усиленного пехотного полка с тактическим взаимодействием различных родов войск в рамках полка. Второй учебный год посвящался дивизионной тактике, а третий год в Берлине — операциям корпусного и армейского уровня, включая изучение иностранных армий и взаимодействия с современными военно-морскими силами. Как и курс Имперского Генерального штаба, курс Генерального штаба Рейхсвера в качестве главного предмета включал военную историю. В первый учебный год на шесть часов тактики в неделю приходилось четыре часа военной истории. На второй год на военную историю и тактику отводилось по четыре часа в неделю на каждый. В отличие от старого курса Генерального штаба, во всех учебных программах Генерального штаба Рейхсвера подчеркивалась важность технологий. Преподавателям Генерального штаба предписывалось выделять технические разработки в немецкой и иностранных армиях, а также поощрялось посещение со своими слушателями технических институтов. Новый курс Генерального штаба не содержал никаких формальных экзаменов. Слушатели должны были регулярно готовить работы по военной истории и решать поставленные перед ними тактические задачи. Аттестация была субъективной. Работая с заданиями по тактике, преподаватели разбирали и обсуждали тактические решения слушателей на семинарах. Поскольку немцы каждую военную проблему рассматривали как уникальную, не имеющую «готового решения», не имелось и никаких «правильных ответов»; как правило разбиралось любое решение слушателя и его достоинства…»
@Fire_Chronicles
Дабы наиболее емким образом передать, как выглядела борьба с «тупиком» в Интербеллум, ниже приведен отрывок из работы Джеймса Корума «Корни блицкрига: Ганс фон Зект и германская военная реформа»:
«Курс Генерального штаба был направлен не только на то, чтобы подготовить отличных тактиков, но и на то, чтобы сформировать характер слушателей. Офицер, принятый в Генеральный штаб, должен был быть «решительным, готовым брать ответственность, уметь сохранять спокойствие в угрожающей обстановке и быть вождем для своих войск». Как и в дни Мольтке, Рейхсвер считал вождение войск, также как и ведение войны как таковое, искусством — пусть и в высшей степени рациональным, но в любом случае не наукой (прим.: данный подход является яркой особенностью классической германской военной мысли; определенно, в том числе именно благодаря этому Германия воспитывала прекрасный офицерский состав, который вел две мировые войны в условиях численного превосходства противника, нанося ему потери в выгодном для себя соотношении 1:2/1:3).
Обучение в рамках курса Генерального штаба Рейхсвера акцентировалось на тактике высшего уровня и оперативном искусстве. В ходе первого учебного года упор делался на изучение действий усиленного пехотного полка с тактическим взаимодействием различных родов войск в рамках полка. Второй учебный год посвящался дивизионной тактике, а третий год в Берлине — операциям корпусного и армейского уровня, включая изучение иностранных армий и взаимодействия с современными военно-морскими силами. Как и курс Имперского Генерального штаба, курс Генерального штаба Рейхсвера в качестве главного предмета включал военную историю. В первый учебный год на шесть часов тактики в неделю приходилось четыре часа военной истории. На второй год на военную историю и тактику отводилось по четыре часа в неделю на каждый. В отличие от старого курса Генерального штаба, во всех учебных программах Генерального штаба Рейхсвера подчеркивалась важность технологий. Преподавателям Генерального штаба предписывалось выделять технические разработки в немецкой и иностранных армиях, а также поощрялось посещение со своими слушателями технических институтов. Новый курс Генерального штаба не содержал никаких формальных экзаменов. Слушатели должны были регулярно готовить работы по военной истории и решать поставленные перед ними тактические задачи. Аттестация была субъективной. Работая с заданиями по тактике, преподаватели разбирали и обсуждали тактические решения слушателей на семинарах. Поскольку немцы каждую военную проблему рассматривали как уникальную, не имеющую «готового решения», не имелось и никаких «правильных ответов»; как правило разбиралось любое решение слушателя и его достоинства…»
@Fire_Chronicles
Причины формирования позиционного тупика (часть VI): качество человеческого ресурса
Как было сказано ранее, вопросы влияния качества человеческого материала на военное строительство слабо отрефлексированы; исключением не является и качество рядового состава. Пожалуй, данную тему не стоило бы относить непосредственно к тематике позиционного тупика – тем не менее, она чрезвычайно важна в контексте проведения крупномасштабных операций и ведения масштабных войн как таковых.
Что общего между портовым грузчиком из Балтимора, шахтером из Уэльса, крестьянином из Рязани, рабочим в винодельне Бургундии и сталеваром с Рейна? Можно было бы ответить, что это суровые люди, привычные к тяжелой жизни – и ответ был бы верным, но не полным. Это люди, привычные к тяжелому коллективному труду и самодисциплине – не только выносливые и стойко переносящие трудности, но и умеющие коммуницировать и организовывать масштабные работы, требующие слаженности и обязательного соблюдения определенных правил и мер.
Ведение боевых действий, тем более в рамках крупного конфликта – это непрерывная организационная деятельность вкупе с тяжелым трудом. Это, без преувеличения, чудовищный объем логистических и строительных работ (если даже не вести речь о фортификации, то практически любая война требует ремонта или строительства новых железных и автомобильных дорог). И с данной позиции солдаты мировых войн были прекрасным ресурсом, по степени своего качества и компетенций многократно превосходящим качество и компетенции тех, кто ими руководил. Это были люди, составляющие механизм, приводивший в единовременное действие десятки тысяч сложнейших операций технического характера, которые конвертировались в стратегические изменения на фронте; при этом сформированы эти люди были задолго до того, как попали в армию – наличие военной формы мало влияло как на их характеры, так и дисциплину (следует понимать, что военные ведомства большинства стран стремились привлекать на военную службу по мобилизации преимущественно мужчин старше двадцати лет – по крайней мере, военные ведомства большинства стран стремились именно к этому. Солдаты в возрастном диапазоне от 22 до 37 имели жизненный опыт, что лучшим образом сказывалось на их выживаемости, и хорошую физическую форму – это выгодно отличало их как от совсем «зеленых» 18-летних новобранцев, так и от солдат старшей возрастной категории. Естественно, такой подход был распространен не повсеместно, а где-то, как в СССР, реалии диктовались стратегией тотальной мобилизации.
В целом, механизм функционирования армий эпохи мировых войн работал с высокой степенью эффективности (недоступной, будем честны, современным армиям) в основном именно из-за высококлассного человеческого ресурса, без которого реализация вошедших в историю масштабных военных операций стала бы попросту невозможной.
В данном отношении еще более понятной и аргументированной становится американская военная реформа, предпринятая по окончанию Войны во Вьетнаме с целью перехода на добровольческий принцип комплектования вооруженных сил. Мы часто смотрим на нее, обосновывая данное событие причинами технического характера – якобы новейшая военная техника стала слишком сложна, чтобы ее мог обслуживать человек с военным стажем в 2-3 года. Стоит взглянуть на это и под другим углом – людской ресурс претерпел существенные изменения спустя годы после конца WWII, и с каждым десятилетием ситуация менялась все больше и больше. То, что было естественно для потенциального солдата в эпоху мировых войн, стало требовать нескольких дополнительных лет подготовки в современности (прим.: написанное не означает, что современные люди плохи – наши качества диктует среда обитания, а она в корне отличается от первой половины XX века; это означает лишь то, что в современных условиях люди требуют иного подхода, а многие устоявшиеся догмы должны подвергнуться пересмотру и осмыслению).
Данный фактор определенно оказывает серьезное влияние на вопросы военного строительства, и должен быть тщательно осмыслен в рамках военной социологии.
@Fire_Chronicles
Как было сказано ранее, вопросы влияния качества человеческого материала на военное строительство слабо отрефлексированы; исключением не является и качество рядового состава. Пожалуй, данную тему не стоило бы относить непосредственно к тематике позиционного тупика – тем не менее, она чрезвычайно важна в контексте проведения крупномасштабных операций и ведения масштабных войн как таковых.
Что общего между портовым грузчиком из Балтимора, шахтером из Уэльса, крестьянином из Рязани, рабочим в винодельне Бургундии и сталеваром с Рейна? Можно было бы ответить, что это суровые люди, привычные к тяжелой жизни – и ответ был бы верным, но не полным. Это люди, привычные к тяжелому коллективному труду и самодисциплине – не только выносливые и стойко переносящие трудности, но и умеющие коммуницировать и организовывать масштабные работы, требующие слаженности и обязательного соблюдения определенных правил и мер.
Ведение боевых действий, тем более в рамках крупного конфликта – это непрерывная организационная деятельность вкупе с тяжелым трудом. Это, без преувеличения, чудовищный объем логистических и строительных работ (если даже не вести речь о фортификации, то практически любая война требует ремонта или строительства новых железных и автомобильных дорог). И с данной позиции солдаты мировых войн были прекрасным ресурсом, по степени своего качества и компетенций многократно превосходящим качество и компетенции тех, кто ими руководил. Это были люди, составляющие механизм, приводивший в единовременное действие десятки тысяч сложнейших операций технического характера, которые конвертировались в стратегические изменения на фронте; при этом сформированы эти люди были задолго до того, как попали в армию – наличие военной формы мало влияло как на их характеры, так и дисциплину (следует понимать, что военные ведомства большинства стран стремились привлекать на военную службу по мобилизации преимущественно мужчин старше двадцати лет – по крайней мере, военные ведомства большинства стран стремились именно к этому. Солдаты в возрастном диапазоне от 22 до 37 имели жизненный опыт, что лучшим образом сказывалось на их выживаемости, и хорошую физическую форму – это выгодно отличало их как от совсем «зеленых» 18-летних новобранцев, так и от солдат старшей возрастной категории. Естественно, такой подход был распространен не повсеместно, а где-то, как в СССР, реалии диктовались стратегией тотальной мобилизации.
В целом, механизм функционирования армий эпохи мировых войн работал с высокой степенью эффективности (недоступной, будем честны, современным армиям) в основном именно из-за высококлассного человеческого ресурса, без которого реализация вошедших в историю масштабных военных операций стала бы попросту невозможной.
В данном отношении еще более понятной и аргументированной становится американская военная реформа, предпринятая по окончанию Войны во Вьетнаме с целью перехода на добровольческий принцип комплектования вооруженных сил. Мы часто смотрим на нее, обосновывая данное событие причинами технического характера – якобы новейшая военная техника стала слишком сложна, чтобы ее мог обслуживать человек с военным стажем в 2-3 года. Стоит взглянуть на это и под другим углом – людской ресурс претерпел существенные изменения спустя годы после конца WWII, и с каждым десятилетием ситуация менялась все больше и больше. То, что было естественно для потенциального солдата в эпоху мировых войн, стало требовать нескольких дополнительных лет подготовки в современности (прим.: написанное не означает, что современные люди плохи – наши качества диктует среда обитания, а она в корне отличается от первой половины XX века; это означает лишь то, что в современных условиях люди требуют иного подхода, а многие устоявшиеся догмы должны подвергнуться пересмотру и осмыслению).
Данный фактор определенно оказывает серьезное влияние на вопросы военного строительства, и должен быть тщательно осмыслен в рамках военной социологии.
@Fire_Chronicles
ПВО для Украины (часть I)
Некоторое время назад в западной прессе начали появляться сообщения о том, что американские инженеры ведут активную работу по переделке советских зенитно-ракетных комплексов «Оса» и «Бук» с целью их адаптации к западным авиационным ракетам AIM-120 AMRAAM и «Сайдвиндер»; сам проект, как заявлялось, носит название FrankenSAM («Франкенштейн-ПВО»).
История крайне любопытная, я бы сказал – но отнюдь не с точки зрения описываемых нам технических решений.
Начнем по порядку. На момент начала полномасштабного конфликта Украина имела 53 зенитно-ракетных дивизиона – в 2 раза больше, чем было в 1991 году у Ирака, – оснащенных пусть не самыми современными, но все еще крайне опасными и эффективными образцами вооружений (с 80-ых годов прошлого века – периода, в который были произведены большинство зенитно-ракетных комплексов, имевшихся в распоряжении Киева, – ПВО фактически не развивалось. Основные изменения касались перевода новых моделей на цифровые ЭВМ). Советское наследство в виде баз хранения позволило ВВСУ организовать за 7 лет 5 бригад и 11 полков ПВО (в эту цифру включены 4 ПВО полка Сухопутных войск).
Словом, численность и техническое оснащение не были для Украины серьезной проблемой – слабое место украинского ПВО заключалось в возрасте самих зенитно-ракетных комплексов.
Еще в ходе процесса восстановления возможностей ПВО страны в период с 2015 по 2019 год украинское военное руководство неоднократно делало акцент на том, что ЗРК, введенные в строй с хранения – это лишь временная мера; деградация парка наземного ПВО была вопросом 2024 года – к этому моменту времени свыше 80% зенитных систем должны были полностью исчерпать свой рабочий ресурс (как предполагалось, это произойдет в мирное время, т.е. в условиях минимальной эксплуатации ЗРС!).
Удивляться здесь нечему – уже к 2020 году среднестатический украинский зенитно-ракетный комплекс имел возраст в 40 лет; при этом немалый срок своего жизненного цикла он провел в неблагоприятных условиях технического отстойника под открытым небом. Особенно большой проблемой была радиоэлектроника – средств на ее обновление у Киева не было, поэтому ЗРК проходили восстановление и капитальные ремонты с сохранением старой элементной базы.
Боевые действия, само собой, ускорили общий процесс износа и деградации ЗРС – столь интенсивная эксплуатация негативно сказывается даже на свежевыпущенных системах вооружений, и остается только догадываться, как она повлияла на повидавшие еще генсека Андропова зенитно-ракетные комплексы, в целом являющиеся крайне «нежной» техникой (это танк может 60 лет простоять в отстойнике без существенных последствий для своих основных систем, но не радиолокатор и не зенитная ракета).
Итак, вернемся к началу – к проекту FrankenSAM. Возможна ли теоретически адаптация американских авиационных ракет к советским ЗРК? Вполне вероятно, да. Но вопрос заключается в том, что адаптировать ракеты просто-напросто не к чему – советские системы ПВО в распоряжении ВВСУ с большей вероятностью представляют собой полностью изношенную и более неработоспособную технику. Сам по себе проект FrankenSAM является, вероятно, не более чем пропагандисткой историей, какой в свое время стал «неуловимый» БПЛА Phoenix Ghost (якобы тысячами предоставляемый ВСУ, но в действительности несуществующий). Необходим он именно для сокрытия кризиса, в который вошло украинское ПВО еще в прошлом году – впрочем, исключительно пропагандой все не ограничивается; Украина все-таки получает и военно-техническое обеспечение для поддержания своих возможностей.
@Fire_Chronicles
Некоторое время назад в западной прессе начали появляться сообщения о том, что американские инженеры ведут активную работу по переделке советских зенитно-ракетных комплексов «Оса» и «Бук» с целью их адаптации к западным авиационным ракетам AIM-120 AMRAAM и «Сайдвиндер»; сам проект, как заявлялось, носит название FrankenSAM («Франкенштейн-ПВО»).
История крайне любопытная, я бы сказал – но отнюдь не с точки зрения описываемых нам технических решений.
Начнем по порядку. На момент начала полномасштабного конфликта Украина имела 53 зенитно-ракетных дивизиона – в 2 раза больше, чем было в 1991 году у Ирака, – оснащенных пусть не самыми современными, но все еще крайне опасными и эффективными образцами вооружений (с 80-ых годов прошлого века – периода, в который были произведены большинство зенитно-ракетных комплексов, имевшихся в распоряжении Киева, – ПВО фактически не развивалось. Основные изменения касались перевода новых моделей на цифровые ЭВМ). Советское наследство в виде баз хранения позволило ВВСУ организовать за 7 лет 5 бригад и 11 полков ПВО (в эту цифру включены 4 ПВО полка Сухопутных войск).
Словом, численность и техническое оснащение не были для Украины серьезной проблемой – слабое место украинского ПВО заключалось в возрасте самих зенитно-ракетных комплексов.
Еще в ходе процесса восстановления возможностей ПВО страны в период с 2015 по 2019 год украинское военное руководство неоднократно делало акцент на том, что ЗРК, введенные в строй с хранения – это лишь временная мера; деградация парка наземного ПВО была вопросом 2024 года – к этому моменту времени свыше 80% зенитных систем должны были полностью исчерпать свой рабочий ресурс (как предполагалось, это произойдет в мирное время, т.е. в условиях минимальной эксплуатации ЗРС!).
Удивляться здесь нечему – уже к 2020 году среднестатический украинский зенитно-ракетный комплекс имел возраст в 40 лет; при этом немалый срок своего жизненного цикла он провел в неблагоприятных условиях технического отстойника под открытым небом. Особенно большой проблемой была радиоэлектроника – средств на ее обновление у Киева не было, поэтому ЗРК проходили восстановление и капитальные ремонты с сохранением старой элементной базы.
Боевые действия, само собой, ускорили общий процесс износа и деградации ЗРС – столь интенсивная эксплуатация негативно сказывается даже на свежевыпущенных системах вооружений, и остается только догадываться, как она повлияла на повидавшие еще генсека Андропова зенитно-ракетные комплексы, в целом являющиеся крайне «нежной» техникой (это танк может 60 лет простоять в отстойнике без существенных последствий для своих основных систем, но не радиолокатор и не зенитная ракета).
Итак, вернемся к началу – к проекту FrankenSAM. Возможна ли теоретически адаптация американских авиационных ракет к советским ЗРК? Вполне вероятно, да. Но вопрос заключается в том, что адаптировать ракеты просто-напросто не к чему – советские системы ПВО в распоряжении ВВСУ с большей вероятностью представляют собой полностью изношенную и более неработоспособную технику. Сам по себе проект FrankenSAM является, вероятно, не более чем пропагандисткой историей, какой в свое время стал «неуловимый» БПЛА Phoenix Ghost (якобы тысячами предоставляемый ВСУ, но в действительности несуществующий). Необходим он именно для сокрытия кризиса, в который вошло украинское ПВО еще в прошлом году – впрочем, исключительно пропагандой все не ограничивается; Украина все-таки получает и военно-техническое обеспечение для поддержания своих возможностей.
@Fire_Chronicles
ПВО для Украины (часть II)
В рамках проекта FrankenSAM фигурирует восстановление и модернизация американских ЗРК Hawk – комплекса периода Холодной войны, снятого с вооружения в США, но находящегося на хранении; «Хоук» является приблизительным аналогом советского ЗРК С-125, т.е. системой ПВО средней дальности (по старым стандартам), ориентированной на поражение преимущественно низколетящих целей.
Существующая техническая часть проекта с большой степенью вероятности концентрируется как раз именно вокруг MIM-23 – помимо наличия на базах хранения в США как определенного резерва самих комплексов, так и зенитных ракет к ним (в прошлом, еще до конфликта, мне встречалась информация о том, что к «Хоукам» на американских складах имеется ~7 тысяч зенитных ракет – насколько она достоверна, я судить не могу, но нужно понимать, что это не резерв первой линии – ракеты нуждаются в полном цикле технического обслуживания и, вероятно, модернизации), данные зенитно-ракетные системы имеют существующие и даже воплощенные в металле проекты по переводу их на цифровую элементную базу, что многократно повышает возможности ЗРК, его надёжность и облегчает эксплуатацию и обслуживание.
Более того, MIM-23 Hawk уже неоднократно поставлялись в Украину (пусть и в разных модификациях от разных стран) – соответственно, у ВВСУ было время на освоение комплекса в эксплуатации, выработку тактики его применения и подготовку дополнительного военного персонала.
Объем поставок ЗРК «Хоук» вряд ли будет достаточно интенсивным – как было сказано выше, комплекс нуждается в капремонтах и обновлении, и США вряд ли смогут предоставлять больше 3 батарей данной ЗРС в год.
С другой стороны, даже общее плачевное состояние украинской ПВО никак не влияет на стратегическую обстановку – российские ВВС давно переориентированы исключительно на выполнение задач тактического уровня, и основную опасность для Киева представляют самолеты-снаряды и крылатые ракеты, интенсивность ударов которыми также существенно снизилась (крылатые ракеты по результатам бомбардировочной компании 2022 года применяются и вовсе в крайне ограниченных масштабах, но об этом стоит поговорить отдельно). Для купирования подобных угроз не требуются массовые современные зенитно-ракетные системы, поэтому в качестве мер усиления ПВО Украина получает или ЗРК времён Холодной войны, или различные зенитные орудия.
Некой интенсификации боевых действий в ближайшее время ожидать не приходится, и в условиях позиционного тупика подобная степень оснащения вполне позволяет закрыть большую часть потребностей в противовоздушной обороне.
@Fire_Chronicles
В рамках проекта FrankenSAM фигурирует восстановление и модернизация американских ЗРК Hawk – комплекса периода Холодной войны, снятого с вооружения в США, но находящегося на хранении; «Хоук» является приблизительным аналогом советского ЗРК С-125, т.е. системой ПВО средней дальности (по старым стандартам), ориентированной на поражение преимущественно низколетящих целей.
Существующая техническая часть проекта с большой степенью вероятности концентрируется как раз именно вокруг MIM-23 – помимо наличия на базах хранения в США как определенного резерва самих комплексов, так и зенитных ракет к ним (в прошлом, еще до конфликта, мне встречалась информация о том, что к «Хоукам» на американских складах имеется ~7 тысяч зенитных ракет – насколько она достоверна, я судить не могу, но нужно понимать, что это не резерв первой линии – ракеты нуждаются в полном цикле технического обслуживания и, вероятно, модернизации), данные зенитно-ракетные системы имеют существующие и даже воплощенные в металле проекты по переводу их на цифровую элементную базу, что многократно повышает возможности ЗРК, его надёжность и облегчает эксплуатацию и обслуживание.
Более того, MIM-23 Hawk уже неоднократно поставлялись в Украину (пусть и в разных модификациях от разных стран) – соответственно, у ВВСУ было время на освоение комплекса в эксплуатации, выработку тактики его применения и подготовку дополнительного военного персонала.
Объем поставок ЗРК «Хоук» вряд ли будет достаточно интенсивным – как было сказано выше, комплекс нуждается в капремонтах и обновлении, и США вряд ли смогут предоставлять больше 3 батарей данной ЗРС в год.
С другой стороны, даже общее плачевное состояние украинской ПВО никак не влияет на стратегическую обстановку – российские ВВС давно переориентированы исключительно на выполнение задач тактического уровня, и основную опасность для Киева представляют самолеты-снаряды и крылатые ракеты, интенсивность ударов которыми также существенно снизилась (крылатые ракеты по результатам бомбардировочной компании 2022 года применяются и вовсе в крайне ограниченных масштабах, но об этом стоит поговорить отдельно). Для купирования подобных угроз не требуются массовые современные зенитно-ракетные системы, поэтому в качестве мер усиления ПВО Украина получает или ЗРК времён Холодной войны, или различные зенитные орудия.
Некой интенсификации боевых действий в ближайшее время ожидать не приходится, и в условиях позиционного тупика подобная степень оснащения вполне позволяет закрыть большую часть потребностей в противовоздушной обороне.
@Fire_Chronicles
Стратегия без логического конца (часть I)
Не так давно издание The Economist опубликовало нашумевшее интервью с Главнокомандующим Вооруженными силами Украины В.Ф. Залужным – а также его эссе, посвященное теме современной позиционной войны. Оба материала в значительной степени интересны и примечательны, и написаны были отнюдь не для широкой аудитории, что само по себе подтверждается неадекватной реакцией на них как в российском, так и украинском информпространстве, где весь смысл написанного был сведен в набор низкопробных пропагандистких речевок. В меру своих скромных, увы, сил и возможностей я бы хотел постепенно разобрать некоторые ключевые моменты и тезисы, заключенные в интервью и эссе – и текущий текст будет посвящен именно этому.
В масс-медиа тема российско-украинского конфликта продолжает служить неисчерпаемым источником как для спекуляций, так и вполне адекватных рассуждений и анализа, однако все это чаще всего лежит в плоскости обсуждения каких-либо узких моментов – БПЛА, пехотных тактик, реже – военной промышленности, еще реже – логистики. Тема стратегии как таковая не затрагивается, и это, в общем, неудивительно – касаться ее просто-напросто страшно как в «разговорах на кухне», так и в ходе профессиональных дискуссий. Причина тому прозаична – стратегии-то в происходящем фактически нет.
С чего начинается материал The Economist?
«Ход контрнаступления подорвал надежды Запада на то, что Украина благодаря наступательной операции сможет продемонстрировать России, что победа в войне невозможна, вынудив Владимира Путина пойти на переговоры. Неудача также опровергла предположения генерала Залужного о том, что он сможет остановить РФ, обескровив ее войска»
Еще в первый год конфликта я не раз и не два писал о том, что ключевой замысел западного военно-политического руководства заключался и заключается отнюдь не в пресловутом «полном и безоговорочном разгроме Москвы», а именно в плоскости стратегии нанесения недопустимых потерь и последующего выхода на переговорный процесс. На этих же принципах строилась и украинская военная стратегия еще до начала полномасштабных боевых действий – и, соответственно, военное строительство Украины.
Этот, казалось бы, абсолютно очевидный факт чрезвычайно редко озвучивается, хотя он и дает объяснения многим «конспирологическим» вопросам о том, почему, например, западная военно-техническая поддержка Киева имеет именно такой формат, и никакой иной (гораздо проще не признавать его, пестуя душевнобольные фантазии о невероятно закрученных тайных планах стратигов, которые в одной интерпретации «сливают Киев», а в другой – «раскручивают маховик своей невероятно военной промышленности»).
@Fire_Chronicles
Не так давно издание The Economist опубликовало нашумевшее интервью с Главнокомандующим Вооруженными силами Украины В.Ф. Залужным – а также его эссе, посвященное теме современной позиционной войны. Оба материала в значительной степени интересны и примечательны, и написаны были отнюдь не для широкой аудитории, что само по себе подтверждается неадекватной реакцией на них как в российском, так и украинском информпространстве, где весь смысл написанного был сведен в набор низкопробных пропагандистких речевок. В меру своих скромных, увы, сил и возможностей я бы хотел постепенно разобрать некоторые ключевые моменты и тезисы, заключенные в интервью и эссе – и текущий текст будет посвящен именно этому.
В масс-медиа тема российско-украинского конфликта продолжает служить неисчерпаемым источником как для спекуляций, так и вполне адекватных рассуждений и анализа, однако все это чаще всего лежит в плоскости обсуждения каких-либо узких моментов – БПЛА, пехотных тактик, реже – военной промышленности, еще реже – логистики. Тема стратегии как таковая не затрагивается, и это, в общем, неудивительно – касаться ее просто-напросто страшно как в «разговорах на кухне», так и в ходе профессиональных дискуссий. Причина тому прозаична – стратегии-то в происходящем фактически нет.
С чего начинается материал The Economist?
«Ход контрнаступления подорвал надежды Запада на то, что Украина благодаря наступательной операции сможет продемонстрировать России, что победа в войне невозможна, вынудив Владимира Путина пойти на переговоры. Неудача также опровергла предположения генерала Залужного о том, что он сможет остановить РФ, обескровив ее войска»
Еще в первый год конфликта я не раз и не два писал о том, что ключевой замысел западного военно-политического руководства заключался и заключается отнюдь не в пресловутом «полном и безоговорочном разгроме Москвы», а именно в плоскости стратегии нанесения недопустимых потерь и последующего выхода на переговорный процесс. На этих же принципах строилась и украинская военная стратегия еще до начала полномасштабных боевых действий – и, соответственно, военное строительство Украины.
Этот, казалось бы, абсолютно очевидный факт чрезвычайно редко озвучивается, хотя он и дает объяснения многим «конспирологическим» вопросам о том, почему, например, западная военно-техническая поддержка Киева имеет именно такой формат, и никакой иной (гораздо проще не признавать его, пестуя душевнобольные фантазии о невероятно закрученных тайных планах стратигов, которые в одной интерпретации «сливают Киев», а в другой – «раскручивают маховик своей невероятно военной промышленности»).
@Fire_Chronicles
Стратегия без логического конца (часть II)
Мы никогда не пытались хотя бы тезисно описать военно-политическую стратегию Киева, принятую в качестве ответа на события 2014-15 годов – в РФ, скажем, это не делалось ни на уровне отдельных лиц, ни госаппарата, что, безусловно, является чудовищной ошибкой (из которой, в свою очередь, проистекает и множество иных).
Помимо очевидных решений, связанных с расширением вооруженных сил и повышением уровня их боеготовности, усиления аппарата спецслужб и прочих процессов, связанных с силовым контуром государственной машины, украинское военное руководство детально анализировало возможности своего противника в лице РФ – и материал для анализа это был чрезвычайно примечательный.
Во-первых, уже после конфликта с Грузией в 2008 году стал очевидным факт того, что Москва стремится переориентировать свои военные возможности в сторону экспедиционно-полицейских операций или локальных краткосрочных конфликтов – Кремль стремился к тому, чтобы не повторить опыт советской войны в Афганистане и кампаний на Кавказе, которые виделись российскому военно-политическому руководству наиболее близким примером того, что ожидает его в ближайшей перспективе с военной точки зрения (в целом, если мы взглянем на содержание большей части российских военных учений в последние десятилетия, то это будут преимущественно акции, отрабатывающие противостояние иррегулярным вооруженным формированиям). На эту же почву легла и российская кампания в Сирии, которая продемонстрировала, что Москва стремится к минимизации потерь в личном составе вооруженных сил, заменяя последние в боях на наемные подразделения или же на подразделения союзных сил.
Во-вторых, не менее примечательным было и поведение Москвы в ходе событий 2014-15 годов. Что можно увидеть, если хотя бы поверхностно разбирать российскую операцию по взятию под контроль Крыма, или же операции на Донбассе? Чрезвычайную осторожность. Кремль аккуратно, небольшими шагами «прощупывал» границы возможного (тот же Крым постепенно, в течение месяца наполнялся войсками, объем которых увеличивался низкими темпами – и при этом Москва всячески отвергала все заявления о том, что «зеленые человечки» имеют хоть какое-то отношение к ВС РФ), выжидая реакцию на свои действия как со стороны Киева, так и со стороны западных стран. Отсутствие реакции диктовало дальнейшие действия – но когда она все-таки проявилась в ходе боевых действий на Донбассе (мобилизация в Украине, экономические санкции, политическое давление и пр.), Кремль молниеносно заморозил кампанию и несколько лет предпринимал активные попытки уйти от токсичной темы прокси-республик.
Это был паттерн действий, четко зафиксированный всеми сторонними наблюдателями. Осторожность, расчетливость, взвешенный цинизм, готовность к диалогу в случае неудачи.
Этот же паттерн лег и в основу как украинской, так и западной военно-политической мысли и видения того, как события будут развиваться и далее.
@Fire_Chronicles
Мы никогда не пытались хотя бы тезисно описать военно-политическую стратегию Киева, принятую в качестве ответа на события 2014-15 годов – в РФ, скажем, это не делалось ни на уровне отдельных лиц, ни госаппарата, что, безусловно, является чудовищной ошибкой (из которой, в свою очередь, проистекает и множество иных).
Помимо очевидных решений, связанных с расширением вооруженных сил и повышением уровня их боеготовности, усиления аппарата спецслужб и прочих процессов, связанных с силовым контуром государственной машины, украинское военное руководство детально анализировало возможности своего противника в лице РФ – и материал для анализа это был чрезвычайно примечательный.
Во-первых, уже после конфликта с Грузией в 2008 году стал очевидным факт того, что Москва стремится переориентировать свои военные возможности в сторону экспедиционно-полицейских операций или локальных краткосрочных конфликтов – Кремль стремился к тому, чтобы не повторить опыт советской войны в Афганистане и кампаний на Кавказе, которые виделись российскому военно-политическому руководству наиболее близким примером того, что ожидает его в ближайшей перспективе с военной точки зрения (в целом, если мы взглянем на содержание большей части российских военных учений в последние десятилетия, то это будут преимущественно акции, отрабатывающие противостояние иррегулярным вооруженным формированиям). На эту же почву легла и российская кампания в Сирии, которая продемонстрировала, что Москва стремится к минимизации потерь в личном составе вооруженных сил, заменяя последние в боях на наемные подразделения или же на подразделения союзных сил.
Во-вторых, не менее примечательным было и поведение Москвы в ходе событий 2014-15 годов. Что можно увидеть, если хотя бы поверхностно разбирать российскую операцию по взятию под контроль Крыма, или же операции на Донбассе? Чрезвычайную осторожность. Кремль аккуратно, небольшими шагами «прощупывал» границы возможного (тот же Крым постепенно, в течение месяца наполнялся войсками, объем которых увеличивался низкими темпами – и при этом Москва всячески отвергала все заявления о том, что «зеленые человечки» имеют хоть какое-то отношение к ВС РФ), выжидая реакцию на свои действия как со стороны Киева, так и со стороны западных стран. Отсутствие реакции диктовало дальнейшие действия – но когда она все-таки проявилась в ходе боевых действий на Донбассе (мобилизация в Украине, экономические санкции, политическое давление и пр.), Кремль молниеносно заморозил кампанию и несколько лет предпринимал активные попытки уйти от токсичной темы прокси-республик.
Это был паттерн действий, четко зафиксированный всеми сторонними наблюдателями. Осторожность, расчетливость, взвешенный цинизм, готовность к диалогу в случае неудачи.
Этот же паттерн лег и в основу как украинской, так и западной военно-политической мысли и видения того, как события будут развиваться и далее.
@Fire_Chronicles
Стратегия без логического конца (часть III)
Новая российская кампания в Украине, как предполагалось в Киеве, будет иметь элементы как кампаний предыдущих, так и элементы новые – в лице, собственно, масштабного задействования вооруженных сил РФ на наиболее перспективных направлениях. Украинцы ожидали, что первый этап начнется с активизации волны «зеленых человечков», «антимайдана» и прочих небольших вооруженных групп, задачей которых будет парализация крупных (и не только) областных центров, захват административных зданий, препятствование работе силовых структур и так далее (и они, в целом, не так уж и ошиблись – пусть и в несколько ином формате, но данная технология была применена на южном направлении вторжения, где украинская оборона и работа силовых структур была полностью развалена саботажем, в результате чего ВС РФ беспрепятственно заняли переправы из Крыма на материк, Бердянск, Херсон, Каховку, Мелитополь и почти взяли Николаев).
В случае достижения успехов российскими спецслужбами и силами спецопераций, как ожидалось, должны были быть задействованы компактные батальонно-тактические группы, задачей которых предполагалось полное подавление вооруженного сопротивления, а по итогу – задействование полнокровных армейских контингентов, «закрепляющих» за собой новые территории.
Ключевой первичной мерой противодействия этому сценарию были как качественные, так и количественные изменения в аппарате украинских силовых структур – увеличение возможностей СБУ, формирование полнокровной и боеспособной Нацгвардии (внутренних войск), а также мобилизация местного населения в качестве инструмента вооруженной борьбы, что вылилось в конечном итоге в формирование ТрО (территориальной обороны, фактически – вооруженного ополчения). МВД и СБУ должны были задавить в зародыше любые попытки взятия под контроль городов (как это произошло когда-то в Луганске, Донецке, Славянске и т.д.), имея карт-бланш на задействование любых мер противодействия – это, в свою очередь, должно было заморозить и задействование подразделений российской армии и их последующий ввод на территорию Украины.
Москва при таком сценарии должна была или пойти на отказ от своих планов, или же пойти ва-банк и организовать полномасштабное вторжение на Донбассе, где в игру включались ВСУ.
Задача украинской армии заключалась не в вооруженной победе, а в создании позиционного тупика – под данную цель ВСУ и прошли целый ряд трансформаций на протяжении последних 10 лет, получив отлаженный механизм железнодорожной логистики, реанимированную советскую систему массовой мобилизации, шесть отлично оснащенных артиллерийских бригад, обновленную структуру ПВО и ряд неплохо подготовленных укрепрайонов на юго-востоке страны. Дополнительным фактором, играющим на руку ВСУ, была плотная городская застройка, сложная местность (с большим количеством посадок, высот, водных преград, вязким черноземом и т.д.).
Все перечисленное в совокупности должно было продемонстрировать Москве бесперспективность военной кампании и по мере достижения определенного порога потерь (хорошо запомните этот момент), как предполагалось, дело должно было окончиться переговорами и дальнейшим разрешением ситуации уже политико-экономическими методами.
Словом, история должна была быть почти что красивой – Украина празднует национальный реванш, Британия где-то на заднем плане продает свои комплексные услуги по стратегическому планированию (в противовес США, потерпевшим ряд крупных неудач в последние годы), РФ выходит из ситуации с несколько потрепанной репутацией, но без потери лица и с некоторыми территориальными приобретениями – и так далее.
Но в реальности ситуация оказалась несколько сложнее.
@Fire_Chronicles
Новая российская кампания в Украине, как предполагалось в Киеве, будет иметь элементы как кампаний предыдущих, так и элементы новые – в лице, собственно, масштабного задействования вооруженных сил РФ на наиболее перспективных направлениях. Украинцы ожидали, что первый этап начнется с активизации волны «зеленых человечков», «антимайдана» и прочих небольших вооруженных групп, задачей которых будет парализация крупных (и не только) областных центров, захват административных зданий, препятствование работе силовых структур и так далее (и они, в целом, не так уж и ошиблись – пусть и в несколько ином формате, но данная технология была применена на южном направлении вторжения, где украинская оборона и работа силовых структур была полностью развалена саботажем, в результате чего ВС РФ беспрепятственно заняли переправы из Крыма на материк, Бердянск, Херсон, Каховку, Мелитополь и почти взяли Николаев).
В случае достижения успехов российскими спецслужбами и силами спецопераций, как ожидалось, должны были быть задействованы компактные батальонно-тактические группы, задачей которых предполагалось полное подавление вооруженного сопротивления, а по итогу – задействование полнокровных армейских контингентов, «закрепляющих» за собой новые территории.
Ключевой первичной мерой противодействия этому сценарию были как качественные, так и количественные изменения в аппарате украинских силовых структур – увеличение возможностей СБУ, формирование полнокровной и боеспособной Нацгвардии (внутренних войск), а также мобилизация местного населения в качестве инструмента вооруженной борьбы, что вылилось в конечном итоге в формирование ТрО (территориальной обороны, фактически – вооруженного ополчения). МВД и СБУ должны были задавить в зародыше любые попытки взятия под контроль городов (как это произошло когда-то в Луганске, Донецке, Славянске и т.д.), имея карт-бланш на задействование любых мер противодействия – это, в свою очередь, должно было заморозить и задействование подразделений российской армии и их последующий ввод на территорию Украины.
Москва при таком сценарии должна была или пойти на отказ от своих планов, или же пойти ва-банк и организовать полномасштабное вторжение на Донбассе, где в игру включались ВСУ.
Задача украинской армии заключалась не в вооруженной победе, а в создании позиционного тупика – под данную цель ВСУ и прошли целый ряд трансформаций на протяжении последних 10 лет, получив отлаженный механизм железнодорожной логистики, реанимированную советскую систему массовой мобилизации, шесть отлично оснащенных артиллерийских бригад, обновленную структуру ПВО и ряд неплохо подготовленных укрепрайонов на юго-востоке страны. Дополнительным фактором, играющим на руку ВСУ, была плотная городская застройка, сложная местность (с большим количеством посадок, высот, водных преград, вязким черноземом и т.д.).
Все перечисленное в совокупности должно было продемонстрировать Москве бесперспективность военной кампании и по мере достижения определенного порога потерь (хорошо запомните этот момент), как предполагалось, дело должно было окончиться переговорами и дальнейшим разрешением ситуации уже политико-экономическими методами.
Словом, история должна была быть почти что красивой – Украина празднует национальный реванш, Британия где-то на заднем плане продает свои комплексные услуги по стратегическому планированию (в противовес США, потерпевшим ряд крупных неудач в последние годы), РФ выходит из ситуации с несколько потрепанной репутацией, но без потери лица и с некоторыми территориальными приобретениями – и так далее.
Но в реальности ситуация оказалась несколько сложнее.
@Fire_Chronicles
Стратегия без логического конца (часть IV)
Ориентировочно в 2020-2021 году стратегический расклад будущего конфликта изменился. Я не возьмусь утверждать, что было причинами этих изменений – информация такого рода находится в распоряжении высшего государственного руководства, и мы можем судить о ней лишь по косвенным признакам. Одним из подобных признаков стала резкая активизация украинских операций на восточном направлении, которая также весьма зловеще сочеталась с подготовкой высокомобильных соединений. По всей видимости, военное ведомство Украины было удовлетворено достигнутыми результатами подготовки к войне оборонительной, по результату чего начало подготовку к войне наступательной. Зафиксируйте этот момент – срыв Стамбульских соглашений и дальнейшие действия Киева (успешно проведенные Харьков-Изюмская и Херсонская наступательные операции, подготовка к стратегической наступательной операции на Запорожско-Крымском направлении) проистекали именно из уверенности военного руководства ВСУ в собственной готовности не только создать позиционный тупик, но и разрешить его.
Косвенные признаки подготовки РФ были... размыты. Откровенно говоря, все они до последнего момента говорили о том, что Москва планирует действия в ограниченном масштабе – войсковая группировка ВС РФ, собранная на украинском направлении, имела откровенно скромные масштабы, у нее фактически полностью отсутствовала логистическая компонента (что было очевидно еще по ноябрьским-декабрьским спутниковым снимкам), подготовку к боевым действиям российское командование вело лишь на донецком-луганском направлениях (где складировалось огромное количество боеприпасов, что как факт намекало на планируемый ТВД). Вероятно, основной целью вторжения предусматривался т.н. «сухопутный коридор» – это подтверждает и то, что наибольший успех РФ достигла именно на южном направлении, которое было взято без крупных боев (исключением стал Мариуполь) с полностью сохраненной инфраструктурой, а украинская оборона была развалена изнутри (одним словом, все наработки российского командования долгое время были направлены именно на сухопутный коридор, и там же был получен впечатляющий результат). Почему российское военно-политическое руководство изменило планы и расширило их без кардинальной переработки – остается только гадать (здесь я, опять же, не имею никаких четких ответов).
Совокупная картина позволяет нам сделать любопытный вывод – на стратегическом уровне боевые действия были успешны для стран-участниц строго в рамках того процесса подготовки, который они вели до начала полномасштабной фазы конфликта. Москва добилась результата на юго-восточном направлении, фактически «откатившись» со всех прочих направлений, которые изначально были не предусмотрены стратегическим планированием. Киев успешно создал запланированную ситуацию позиционного тупика и зафиксировал ее, также добившись определенных целей в наступательных операциях осеннего периода 2022 года (но сверх этого украинский наступательный потенциал был исчерпан, о чем можно судить по итогам наступательной операции на Запорожском направлении в 2023 году).
Центральной проблемой происходящего оказалось сомнительное видение сторонами конечной точки, логического конца, который должен был зафиксировать военные достижения их стратегического планирования. Целеполагание в духе времен Холодной войны, предполагающее краткосрочную схватку с дальнейшим ожесточенным политическим соперничеством, полностью себя не оправдало. Возможно, в данном контексте была бы уместна аналогия с первыми годами Ирано-иракской войны, когда Тегеран, выйдя на собственные государственные границы, вопреки всем увещеваниям принял решение продолжать боевые действия, но уже на территории Ирака (что не принесло Ирану никаких успехов, и стало весьма сомнительным решением, которое диктовалось не стратегией, а сиюминутными выводами).
@Fire_Chronicles
Ориентировочно в 2020-2021 году стратегический расклад будущего конфликта изменился. Я не возьмусь утверждать, что было причинами этих изменений – информация такого рода находится в распоряжении высшего государственного руководства, и мы можем судить о ней лишь по косвенным признакам. Одним из подобных признаков стала резкая активизация украинских операций на восточном направлении, которая также весьма зловеще сочеталась с подготовкой высокомобильных соединений. По всей видимости, военное ведомство Украины было удовлетворено достигнутыми результатами подготовки к войне оборонительной, по результату чего начало подготовку к войне наступательной. Зафиксируйте этот момент – срыв Стамбульских соглашений и дальнейшие действия Киева (успешно проведенные Харьков-Изюмская и Херсонская наступательные операции, подготовка к стратегической наступательной операции на Запорожско-Крымском направлении) проистекали именно из уверенности военного руководства ВСУ в собственной готовности не только создать позиционный тупик, но и разрешить его.
Косвенные признаки подготовки РФ были... размыты. Откровенно говоря, все они до последнего момента говорили о том, что Москва планирует действия в ограниченном масштабе – войсковая группировка ВС РФ, собранная на украинском направлении, имела откровенно скромные масштабы, у нее фактически полностью отсутствовала логистическая компонента (что было очевидно еще по ноябрьским-декабрьским спутниковым снимкам), подготовку к боевым действиям российское командование вело лишь на донецком-луганском направлениях (где складировалось огромное количество боеприпасов, что как факт намекало на планируемый ТВД). Вероятно, основной целью вторжения предусматривался т.н. «сухопутный коридор» – это подтверждает и то, что наибольший успех РФ достигла именно на южном направлении, которое было взято без крупных боев (исключением стал Мариуполь) с полностью сохраненной инфраструктурой, а украинская оборона была развалена изнутри (одним словом, все наработки российского командования долгое время были направлены именно на сухопутный коридор, и там же был получен впечатляющий результат). Почему российское военно-политическое руководство изменило планы и расширило их без кардинальной переработки – остается только гадать (здесь я, опять же, не имею никаких четких ответов).
Совокупная картина позволяет нам сделать любопытный вывод – на стратегическом уровне боевые действия были успешны для стран-участниц строго в рамках того процесса подготовки, который они вели до начала полномасштабной фазы конфликта. Москва добилась результата на юго-восточном направлении, фактически «откатившись» со всех прочих направлений, которые изначально были не предусмотрены стратегическим планированием. Киев успешно создал запланированную ситуацию позиционного тупика и зафиксировал ее, также добившись определенных целей в наступательных операциях осеннего периода 2022 года (но сверх этого украинский наступательный потенциал был исчерпан, о чем можно судить по итогам наступательной операции на Запорожском направлении в 2023 году).
Центральной проблемой происходящего оказалось сомнительное видение сторонами конечной точки, логического конца, который должен был зафиксировать военные достижения их стратегического планирования. Целеполагание в духе времен Холодной войны, предполагающее краткосрочную схватку с дальнейшим ожесточенным политическим соперничеством, полностью себя не оправдало. Возможно, в данном контексте была бы уместна аналогия с первыми годами Ирано-иракской войны, когда Тегеран, выйдя на собственные государственные границы, вопреки всем увещеваниям принял решение продолжать боевые действия, но уже на территории Ирака (что не принесло Ирану никаких успехов, и стало весьма сомнительным решением, которое диктовалось не стратегией, а сиюминутными выводами).
@Fire_Chronicles
Стратегия без логического конца (часть V)
Текущее положение (тот самый широко обсуждаемый «тупик») является полностью заранее спланированным и последовательно реализованным процессом, происходящем не из области военных технологий (это, впрочем, вопрос для отдельного обсуждения), а в сфере стратегического планирования – участники конфликта (в широком смысле – не лишь Москва и Киев) не предусматривали его разрешение какими-либо иными инструментами, кроме как политико-дипломатическими, и их текущие военно-политические решения диктуются именно попытками «перезагрузки» переговорного процесса путем демонстрации своей политической решимости и военных возможностей. Фактически, процесс боевых действий сведен не столько к решению военных задач, сколько к процессу военно-политического устрашения (достаточно красноречив сам по себе факт постановки военных задач на оперативном и стратегическом уровнях, предусматривающих исключительно задачи территориального контроля, а не уничтожения сил противника, что полностью противоречит военной теоретике и теории планирования операций как таковых).
Исходя из этого, можно с большой степенью вероятности предположить, что закончится история российско-украинского конфликта не в результате неких стратегических достижений на поле боя, а благодаря неким политико-дипломатическим решениям – как в свое время и произошло в ходе Ирано-иракской войны. Пресловутый «военный тупик», по всей видимости, будет преодолен только по мере накопления странами-участницами определенного порога «усталости» от боевых действий, причем взаимного, а не одностороннего. Ключевым моментом, который определенно стоит извлечь на будущее, является тот самый фактор «порога усталости» – стратегическая ставка на него всеми сторонами конфликта была глубоко ошибочна вследствие невозможности его объективной оценки. Стратегия не может основываться на догадках, предположениях и человеческом факторе – это наука, построенная прежде всего на логике фактов и методичности.
Если система не создает заранее подготовленный ресурсный резерв под различные сценарии, включая неблагоприятные, то фактически реализовать их в дальнейшем путем импровизаций она не способна.
@Fire_Chronicles
Текущее положение (тот самый широко обсуждаемый «тупик») является полностью заранее спланированным и последовательно реализованным процессом, происходящем не из области военных технологий (это, впрочем, вопрос для отдельного обсуждения), а в сфере стратегического планирования – участники конфликта (в широком смысле – не лишь Москва и Киев) не предусматривали его разрешение какими-либо иными инструментами, кроме как политико-дипломатическими, и их текущие военно-политические решения диктуются именно попытками «перезагрузки» переговорного процесса путем демонстрации своей политической решимости и военных возможностей. Фактически, процесс боевых действий сведен не столько к решению военных задач, сколько к процессу военно-политического устрашения (достаточно красноречив сам по себе факт постановки военных задач на оперативном и стратегическом уровнях, предусматривающих исключительно задачи территориального контроля, а не уничтожения сил противника, что полностью противоречит военной теоретике и теории планирования операций как таковых).
Исходя из этого, можно с большой степенью вероятности предположить, что закончится история российско-украинского конфликта не в результате неких стратегических достижений на поле боя, а благодаря неким политико-дипломатическим решениям – как в свое время и произошло в ходе Ирано-иракской войны. Пресловутый «военный тупик», по всей видимости, будет преодолен только по мере накопления странами-участницами определенного порога «усталости» от боевых действий, причем взаимного, а не одностороннего. Ключевым моментом, который определенно стоит извлечь на будущее, является тот самый фактор «порога усталости» – стратегическая ставка на него всеми сторонами конфликта была глубоко ошибочна вследствие невозможности его объективной оценки. Стратегия не может основываться на догадках, предположениях и человеческом факторе – это наука, построенная прежде всего на логике фактов и методичности.
Если система не создает заранее подготовленный ресурсный резерв под различные сценарии, включая неблагоприятные, то фактически реализовать их в дальнейшем путем импровизаций она не способна.
@Fire_Chronicles