Ничто "человеческое" им не чуждо? Фрагмент интервью этолога Андрея Пояркова журналу Rigas Laiks.

— Собаки для вас тоже являются частью такого мудрого мира?

— Конечно, конечно. Наблюдение за бездомными собаками — настолько захватывающее зрелище, что по сравнению с ним любой театр и кино – бледная немощь и отстой.

— С чего начинаются войны между собачьими стаями?

— По разным причинам. Во-первых, должны быть условия. В эти войны никогда не вступают животные со слабой психикой. И одиночки не вступают, хотя они могут быть очень сильные. Это всегда амбициозные группы. Похожие на человека на самом деле, только гораздо меньше в масштабе, поэтому многие вещи видны ярче и отчетливее. Человек очень сложный, а здесь все проще. Чтобы началась война, должны быть поводы. Часто это течка в соседней стае. Ну, амурные дела – они всегда... У человека тоже Троянская война началась по этому поводу... (Смеется.) Могут быть территориальные экспансии, когда «мы захватываем вашу территорию».

— Зачем?

— А вот нужна нам эта территория. Нам по кайфу здесь быть. Нам своей не хватает. Не потому, что укрытия нет, а потому, что амбиции высокие: нам нужно больше. Это тоже один из пусковых механизмов. А дальше происходит невероятно интересная вещь. Эти группы в конфликте цепляются друг за друга. Они могут в каком-то месте оказаться случайно, но как только они туда попали, там начинает происходить основная жизнь. Они начинают концентрироваться в этом месте. Например, одна группа подходит со стороны Первого гуманитарного корпуса, обходит его и заходит в узкий проход между Трехзальным и Гуманитарным. Вторая ждет на другой стороне. Они в этом узком проходе встречаются. И как правило, проигравшая группа выходит первой. Потому что собакам важно посидеть на этом месте и как бы подпитаться этим духом.

Становится понятно, как возникают крепости. Потому что крепость – это не просто закрытое сооружение, крепость еще и в голове. Поэтому так важно ее взять. И собаки точно такие же. Они ничего не могут построить, но им очень важно зацепиться за стартовую площадку в конфликте. Более того, обычное боевое направление – друг против друга. Они успешно противостоят давлению. Но если враг идет в обход и заходит с непривычной стороны, эти же собаки мгновенно сдвигаются на другую стартовую площадку, на другой рубеж, с которого снова начинают обороняться. Там масса интересного, там потрясающе интересное сигнальное биологическое поле – это концепция, предложенная Николаем Павловичем Наумовым, завкафедрой и деканом биофака МГУ, который рассматривал все сигналы, живущие в природе, как определенную матрицу, как очень сложное поле, которое не только создается животными, но и руководит ими.

Когда ты видишь эти войны, становится понятно, насколько там важна сплоченность группы. Войны могут быть разной интенсивности. Бывает, что одна группа просто проигрывает. Она может уйти или сместиться, потерять территорию или какую-то ее часть. А бывают войны, когда они просто непосредственно друг друга убивают. И вот тогда кругом валяются оторванные башки, щенки и суки, разорванные в клочья. Во время такой войны абсолютно не важно, кто ты – взрослый кобель, сука или щенок. Там уже никакие табу не работают, под горячую руку летит все.

— Я где-то читал, что большие и маленькие обезьяны вполне нормально живут на общей территории, друг друга не трогают, но потом вдруг большие обезьяны набрасываются на одну маленькую и съедают ее. Причем это своего рода игра, они их в принципе не едят, но как бы делят между собой.

— Да, шимпанзе и колобусы. Это характерная вещь, но это просто хищничество, охота. Но есть у шимпанзе и совсем другой феномен – у них тоже есть войны, когда одно стадо шимпанзе нападает на другое. И это уже совсем близко к человеку. Вообще эти механизмы заложены гораздо глубже и дальше человеческой сущности. Собаки точно так же могут воевать. И точно так же могут воевать львиные прайды и прайды гиен, стаи волков. Просто у собак это лучше видно.

Харэ тапіць за атвецтвеннае патрэбленіе і ганіць фаст-фэшн. Давайця ужо нудзіцца па поунай, дамо абет бязпатрэбляцтва, не будзем да лета 2020 купляць ніякай вопраткі, загалімся і закалімся целам і духам. Амінь.

Sex is bad

Песня дня
Хто спрачаецца, гэта харошая група, але ж, камон, 93 лямона!

Інструментал дня
Вы заўжды ведалі гэтую тэму, але (магчыма) не ведалі, хто выканаўца.

Фрагмент рассказа Рвин Варде «Пикник на обочине 2».

Надо было срочно развести костер, но ни пилы, ни топора ни у кого с собой не оказалось, а из-за снега большая часть дров отсырела. Франт взялся разжечь огонь, но у его действий была своеобразная и очень отдаленная корреляция с обещанным. Он твердил: «Сейчас будет, сейчас будет, сейчас, сейчас, я знаю, да, да, да, сейчас, да, начнется огонь, огонь, пойдем, я знаю, сейчас, да, посмотри, будет прямо сейчас». С первого взгляда было ясно, что огня не только не будет, но и что вера в чудо в этих северных условиях может закончиться, как поход Дятлова, особенно если учесть преисполненное блаженства состояние сознания некоторых участников.

Франт ломал прутики и сгребал их к костру, словно высыпавшиеся из корзины боровики, свято веруя, что их краткое горение – именно то, чего нам не хватает. Привезенным с собой колбаскам и мясу, которые вместе с грилем оттащили к жилищу духа, вероятнее всего, суждено было замерзнуть подобно останкам доисторического животного. Тем временем Лестер постоянно орал (прямо как его начальники), а также мяукал, лаял и демонически хохотал. Я предложил сходить вместе с ним за дровами и включил фонарик; руководитель согласился, однако никуда не пошел. Он сказал: «Да, дрова нужны. Нужны дрова. Нужны. Дрова. Они действительно нужны. Все остальное теперь не нужно, а дрова нужны». И остался на месте – правда, развевался, как флаг, не будучи в состоянии ни секунды простоять прямо.

Через пару часов бесплодной возни костер все же начал слабо гореть. Кто-то уселся рядом с источником тепла; один молодой человек скрутил косяк, а потом мудро констатировал: «Огонь – это всё. Деревья сгорят, останется пепел, и деревья снова могут расти. Я понял».

Франт не переставал завывать, скрежетало и радио, которое поначалу передавало что-то похожее на Равеля, но потом поток музыки стал дергаться и задыхаться. «Раудуве! Раудуве!» – истошным голосом вопил руководитель мероприятия, воздевая руки к небу. Кто-то поправил: «Раудиве». Франт Лестер сразу же согласился, ошибка была вызвана его мозговой клавиатурой, на которой «у» находилось рядом с «и». Но тут по радио триумфально зазвучал голос – только не Раудиве, а Лукашенко, очевидно, чтобы подчеркнуть, что мы находимся в местах, некогда принадлежавших Витебской губернии. Лукашенко говорил о важности популяризации спорта среди молодежи, на ветру пульсировало слабое пламя костра, вопли Франта распугали диких зверей в радиусе нескольких километров. Близость Беларуси заставила телефоны сменить время, причем это происходило прихотливо и выборочно, безусловно, давая понять, что реальность относительна. Хотя в ту ночь, безусловно, не было ничего, что натолкнуло бы на другое понимание.

Аднойчы ў Галівудзі