«Он любил её. Его любовь была не похожа на страсть, на желание обладать ею и властвовать своим чувством над ней. Это больше походило на любовь виноградаря к своей лозе, на нежное прикосновение плуга в руках крестьянина к земле. Эта любовь была трудом, трудом тяжким но, таким нужным ему сейчас.
Иногда, когда её не было рядом, он сам не зная почему начинал тосковать. Не о ней. Тоска рождалась в нем, как рождаются сумерки - трещиной между заревом заката и ночной пропастью ледяного неба. Он погружался в эту холодную тишину, которая сродни смерти. Он вспоминал всё то, что было впечатано, вырезано, впаяно в нем и не могло уйти.
Это чувство накатывало как болезнь, и он точно никогда не знал, сколько он проводит в тишине своих мыслей. Ему казалось, что время не существует. Ничего не менялось для него тогда и он не мог противится этому, не мог поднять себя из этой пропасти.
Он не понимал и понимал одновременно. Ему было так много её. Той, кто наполняла его жизнь смыслом. И она же тяготила его. Она лишала его воли, как лишает ребенка, попавшего в плен чувств непонятных но, таких щемящих и сладостных. Чувств губительных и наполняющих жизнью.
В эти минуты он ненавидел её. Он ненавидел себя – променявшего свою силу одиночества на слабость её объятий, которые душили его, не давая сдвинуться с места. Он хотел бежать, скользить в потоке собственных мыслей но, всё время возвращался к ней. Он не мог без неё, и он терял себя.
Потом, это проходило. Он стряхивал с себя что-то, а что, он и сам не мог понять. Как сон, который не вспомнить, но от которого остаётся так много, что не веришь в явь без того, что бы не прикоснуться, не позвать. И каждый раз у него оставалось чувство, что он опять что то недодумал, недоглядел там, в этих сумерках. Что-то пульсировало в нем, кричало и взывало о возвращении. Но куда, он не знал, и крик затихал, становился только отблеском заката в умирающей мгле. Ему становилось как-то очень легко, и немного больно.
Потом приходила она. И они ужинали теплым хлебом и вином, и долго говорили потом. И он думал, что именно так должно быть с ним.»Forwarded from Менская хандра
«С горя и от скверного настроения начал пить водку и даже писать стихи. Думаю, что должность писателя не так уж сладкая должность. Особенно утруждают барыни — придут и начнут всячески Вас щупать: «Вы — феминист?» «Вы верите в существование высшей силы?» «Зачем Вы пьёте коньяк?»
Что им скажешь? Скучно!»
—Письмо Горького Чехову, 6 (18) сентября 1899.
Что им скажешь? Скучно!»
—Письмо Горького Чехову, 6 (18) сентября 1899.