Forwarded from Менская хандра
"Албания есть одиночество. Эта мысль приходит мне в голову, когда я вспоминаю ранний вечер в Корче. Старый базар, помнящий еще времена Оттоманской империи, уже опустел. Уехали старинные «мерседесы» и конные двуколки. Женщина подметала площадь. В тот день небо было серым, и теперь, когда толпа разошлась и исчез разноцветный хаос товаров, эта серость стекала сверху, заполняя пустоту рынка. Нежилые двухэтажные дома впитывали ее, как камень впитывает влагу. Все пространство базара было мертво и неподвижно, словно никто никогда сюда не заглядывал. И тогда в дальнем углу площади я увидел троих мужчин. Они сидели на корточках вокруг миниатюрного гриля и пекли початки кукурузы. Их фигуры почти терялись на фоне серых стен. Густеющий мрак стирал силуэты. Собственно, различить можно было только пламя, беспокойный красный огонек, колеблемый ветром"
Дастаеўскі vs Лэдзi Гага:
Русский тот, у кого клава в кириллице.
Игорь Порошин
Русский тот, у кого клава в кириллице.
Я, конечно, совершенно старый чемодан в своих реакциях на то, что все уже давно обсудили. Но вот только узнал, что мой народ ведет священную войну в инсте Леди Гаги. Я провел упоительные, счастливейшие 20 минут, изучая эту лихую, растянувшуюся бесконечной гармошкой кириллицу. Изумительное ощущение.
Нужно было славянофилам в их вишневых садах написать все их скучные книжки и "статьи". Нужно было позднему Достоевскому так упрямо и сердито рычать на весь мир про особый путь особого русского народа. Нужно было Бахтину сложить его прекрасную утопию про русский карнавал (никакого карнавала, конечно, не было, ибо где же тут разгуляться в вечной грязи - между монастырской стеной и боярской палатой, охраняемой полканами). Нужно было, наконец, нашему зачахшему Алексею Владиславовичу Макиавелли выцедить из себя эту ахинею про "внутренний народ", чтобы этот народ наконец родился.
Начинавшийся всего лишь как движение верных зрительниц Малахова, троллинг Гаги преобразился в крестный ход, парад победы самого остроумного, самого многоцветного в своей языковой связи народа мира. И да, всемирно отзывчивого, как пророчил, но еще не знал, не мог знать Федор Михайлович. И, конечно, это народ внешний, а не внутренний. Совсем сдал Сурков.
Уж давно расплавились все "нации". Скоро на Олимпиадах флаги и гимны запретят, как когда-то работорговлю, а русский народ в грибе информационного взрыва вот родился. И явился миру не плачущим, но смеющимся младенцем.
Президента США уже выбрали, мужика в дом Иры Шейк вернем и тучи разведем руками. Надо, надо, что-то много нынче туч.
Русский - тот, у кого клава в кириллице.Игорь Порошин
«Он любил её. Его любовь была не похожа на страсть, на желание обладать ею и властвовать своим чувством над ней. Это больше походило на любовь виноградаря к своей лозе, на нежное прикосновение плуга в руках крестьянина к земле. Эта любовь была трудом, трудом тяжким но, таким нужным ему сейчас.
Иногда, когда её не было рядом, он сам не зная почему начинал тосковать. Не о ней. Тоска рождалась в нем, как рождаются сумерки - трещиной между заревом заката и ночной пропастью ледяного неба. Он погружался в эту холодную тишину, которая сродни смерти. Он вспоминал всё то, что было впечатано, вырезано, впаяно в нем и не могло уйти.
Это чувство накатывало как болезнь, и он точно никогда не знал, сколько он проводит в тишине своих мыслей. Ему казалось, что время не существует. Ничего не менялось для него тогда и он не мог противится этому, не мог поднять себя из этой пропасти.
Он не понимал и понимал одновременно. Ему было так много её. Той, кто наполняла его жизнь смыслом. И она же тяготила его. Она лишала его воли, как лишает ребенка, попавшего в плен чувств непонятных но, таких щемящих и сладостных. Чувств губительных и наполняющих жизнью.
В эти минуты он ненавидел её. Он ненавидел себя – променявшего свою силу одиночества на слабость её объятий, которые душили его, не давая сдвинуться с места. Он хотел бежать, скользить в потоке собственных мыслей но, всё время возвращался к ней. Он не мог без неё, и он терял себя.
Потом, это проходило. Он стряхивал с себя что-то, а что, он и сам не мог понять. Как сон, который не вспомнить, но от которого остаётся так много, что не веришь в явь без того, что бы не прикоснуться, не позвать. И каждый раз у него оставалось чувство, что он опять что то недодумал, недоглядел там, в этих сумерках. Что-то пульсировало в нем, кричало и взывало о возвращении. Но куда, он не знал, и крик затихал, становился только отблеском заката в умирающей мгле. Ему становилось как-то очень легко, и немного больно.
Потом приходила она. И они ужинали теплым хлебом и вином, и долго говорили потом. И он думал, что именно так должно быть с ним.»