«Дзержинский – это великий человек!»

Игумен Евстафий (Жаков)  о роли Дзержинского в истории России и памятнике на Лубянке.

Очередной прекрасный видеоролик об исторической правде от представителя духовенства со здравой позицией.

Генерал Брусилов и советская власть.
В октябрьские дни 1917 года старый генерал был случайно ранен снарядом, залетевшим в его квартиру, кость в ноге раздробило на 14 частей. Поэтому он не мог покинуть красную Россию. Однако, его позиция была вовсе не такая,как у белых. О ней рассказывала посетившая его Мария Нестерович-Берг, бывшая связной от белогвардейцев.
«Отправилась к генералу Брусилову, — писала она, — лежащему в госпитале у Руднева… Он лежал, но чувствовал себя бодро. Сказал, что рана не так серьёзна, но он ей нарочно не даёт зажить, чтобы оставили в покое и большевики и небольшевики. Я передала ему письмо, привезённое из Новороссийска, в котором генералу предлагалось бежать на Дон с помощью нашего комитета. Брусилов прочёл письмо, положил под подушку и сказал, отчеканивая слова:
— Никуда не поеду. Пора нам всем забыть о трёхцветном знамени и соединиться под красным.
Меня как громом поразило.
…На душе было очень тяжело. Боже мой!...Я сознавала, что в Брусилове и его жене я приобрела опасных врагов».

Позже Брусилов сказал: «Я подчиняюсь воле народа — он вправе иметь правительство, какое желает. Я могу быть не согласен с отдельными положениями, тактикой советской власти, но, признавая здоровую жизненную основу, охотно отдаю свои силы на благо горячо любимой мною Родины».

Естественно белогвардейцы не могли не обвинить генерала в корысти и подкупе, на что Брусилов заявил: «Большевики, очевидно, меня уважают больше, потому что никто из них никогда и не заикнулся о том, чтобы мне что-либо посулить».

В 1925 году в Карлсбаде, где Алексей Алексеевич находился на лечении, он ответил на претензии белогвардейцев следующее: «А кто, как не большевики, вместе с русским народом отстоял в гражданской войне нашу землю от жадных иностранных государств?.. А где были, к кому на службу пошли в это время вы, господа? К немцам, французам, или, может быть, к румынам?».