Я наверное даже не думал, просто смотрел как под ладонями мнётся ткань, но потом Де Голль попросил и этого не делать. От того я поднял голову и всё остальное время прошло смотрел в окно. Дорога шла полями и небольшими лесками, проносивщимися мимо, что нельзя взглядом на долго выловить какой-то кусок или приметить что-то особенное, как получается, когда ходишь сам. Африка невероятно красива, но эти зелёные поля, лужи на дороге и высокие зелёные деревья были такими знакомыми и родными, вот и родина, по которой тосковало сердце. Мы ехали, а я вылаливал каждый небольшой домик в дали или городскую стену или ворота и придумывал им истории. Вон в том сарае наверное лежит вместе с запасом сена вилы и топоры и ружьё, и крепкий хозяин каждую осень заряжает его и идёт стрелять дичь или кроликов в лесу и к вечеру обязательно приносит добычу жене, и вся семья собирается за столом на ужин и миловидная хозяйка-старушка ставит на стол горячую посудину, где радуя глаза и нос разлёгся запечённый кролик.
А может быть с этим ружьём из отчего дома ушёл старший сын, чтобы прогнать оккупантов которые пришли на его землю. Но первая история мне нравится гораздо больше. От моей собственной семьи ничего не осталось и голова как-то неосознанно рисовала такие нежные сцены на смену реальным воспоминаниям, которые ранили молодую душу.

Ещё я фантазировал как встречу друзей, как мы пойдём все вместе в кабак. Или нет, мы пойдём в ресторан, я с Шарлоттой, Жиль с Манон, а Исак, набравшись смелости, сделав грудь колесом, подойдёт там к самой красивой девушке в ярком красном платье с красной помадой и подцепит её, а она влюбится в него без памяти. Да, так и будет, правда. Но всё равно красивее Шарлотты в том ресторане не будет, она тоже в будет в красивом платье, но другого цвета. Мне кажется голубого, с голубой шляпкой, и ещё каштановые волосы будут уложены в сложную причёску и у неё ещё кудря будет к выпадать из неё, как у тех красавиц с журналов, и там я предложу ей руку и сердце, обязательно тоже красивый, и дальше.. А ну она будет очень рада и мы поженимся уже этой осенью. И Жиль и Манон тоже. Так обязательно будет. Мы все будем счастливы.

Мои безмятежные мысли прервал господин Де Голль. Я расплывался в улыбке и только вспоминал о нём, прикидывая, кто бы мог меня благословить. Мы въехали в город через Орлеанские ворота и он хотел мне что-то рассказать, а я даже не с первого раза его услышал, настолько мою голову занимало предвкушение радости. Не могу сказать точно, что именно он говорил, я слушал его одним ухом, но он говорил какую-то очень пафосную речь, про национальное достоинство, про меня, может быть он хотел, чтобы я был собранние, потом обратил внимание на то, что я его почти не слушал, как я обычно не поступаю, сказал, что я сам не свой и ещё пояснив, что мы едем на встречу к Леклерку и снова затих. Ну великому человеку - великие мысли, а я обойдусь этими глупыми сказками, где добро победило и все жили долго и счастливо.

Я сопровождал своего генерала весь день с нашего въезда в город. Во время подписании капитуляции. В военном министерстве, полиции и мерии, где Шарль вновь скажет свою великую цитату: "Париж оскорбленный! Париж разбитый! Париж мученический! Но Париж освобожденный!". Потом мы долго сидели над планом парада, всё должно пройти чётко по часам, враг оставался в городе и нельзя было рассеиваться в таких обстоятельствах. За безопасность отвечал лично Филипп Леклерк, а с ним шутки плохи, никому не хотелось лишний раз действовать на нервы этому важному человеку.

Я думал, что сразу по приезде пойду на поиски друзей, но меня бессмысленно протаскали по городу и по каждому душному кабинету в нём. Как будто от моего присутствия там был какой-то толк, если мой максимум - поставить подпись, может быть у меня и есть какие-то навыки по организации людей, но дожившие до седин генералы явно не сильно интересовались тем, что я об этом всём думаю.

Хотя из того, что я могу вспомнить, кроме небольшой речи по радио о свободе, я вспомнил как переменаясь с ноги на ногу подходил к Роль-Танги и неловко спрашивал где можно найти Шарлотту, и после короткого объяснения, кто она такая и какой у неё позывной, он мне сказал, что она сама меня найдёт.

И так пустовато для меня лично проходило 25 августа, но скорее это было связано с тем, что я не мог в полной мере окунуться в чужую радость, которая не прекращалась ещё очень долго. Конечно было приятно видеть как люди радостно толпятся на улице, радом с нашей машиной, на пути нашего маршрута, как жестокая жажда отмщения менялась на безудержную радость,как люди без страха вывешивали из окон флаги и пели. Была бы гитара, я бы может тоже напел бы. Мне не дано, как моему генералу быть мудрым, смотрящим сверху, лидером, с непроницаемым лицом и неоспоримым достоинством в жестах и словах. Он говорил, что статусность приходит со временем, а решительным можно только родиться, и у меня ещё много времени.

Так или иначе я спал в тот день как убитый, предвкушая будущий парад. Подушка и одеяло казались мне сегодня особенно мягкими, как будто я провалился в детство. Как после долгого для, я забегал в свою комнату, ложился на кровать и мама подходила и укрывала меня одеялом, говоря о чём-то своём, и засыпая, я видел перед глазами сюжет слогаемый из её непонятных слов.

А утром, меня рано разбудили, насилу заставили умыться и дали какую-то новую одежду., штаны мне были велики в ширину и мне пришлось крепко подтянуть их ремнём. Мне сказали, что я слишком долговязый и на меня одежду нужно шить специально. В принципе я уже привык, на каждом новом ремне делал две новые дырки, каждые новые штаны подшивал, так что ничего удивительного, разве что с формой появлялись проблемы, но это уже мелочи.

Около триумфальной арки длинными колоннами выстроились колонны из больших бронетранспортёров 2-ой бронетанковой дивизии Филиппа Леклерка. Генерал вместе с де Голлем должен был принять парад, но в качестве защиты от возможных угроз оставшихся в городе, нас прикрывал его личный состав и дюжина лёгких и средних танков, я потом буду с удовольствием рассказывать о них своему хорошему товарищу, а может и другу, ему же нравились танки. У меня были с ним более тёплые отношения чем с Шарлем, хотя за своис генералом я с самого начала бегал хвостиком, но я хотел действовать после тяжёлого периода вранья и пустых обещаний я был рад быть полезным, давать результат, во многом благодаря ему я и стал в последствии капитаном. Конечно в этих условиях я не мог с ним поговорить, ла даже словом обмолвиться. Помню как заметил господина Леклерка и слегка помахал ему рукой, и он аккуратно кивнул мне в ответ, но я был рад и этому.

Я и ещё пара человек поднесли к вечному огню большой венок. Вокруг стоял страшный гул, люди за нашими спинами переговаривались и радовались, но жто не прирывало наше ответственное действо. Этот момент должен быть абсолютно идеальным, хотя-бы просто потому, что мы столько его ждали. Венок был из свежих цветов и от них продолжал идти этот нежный запах, это особенно дополняло эту атмосферу. Чистое небо, величевственная триумфальная арка, а вокруг все горожане не тая радости ждут начала торжественного шествия. Не было большего счастья быть там.

Потом началось шествие, Леклерк отсоединился от нас для управления своей дивизией, а Шарль гордо возглавил шествие впереди колонны, в первых рядам рядом с ним шли ещё какие-то важные люди, расположения не помню, по этому врать не буду. Рядом с ними просто кружила охрана с недовольными лицами, на самом деле я думаю они тоже наслаждались этим странным чувством гордости и и радости. Я щагал большими шагами недалеко от моего генерала, я тоже хотел получить свою дольку славы. Мою грудь с жаром захватило самодовольная, властная гордость, я сам себе, до этого как будто крохотный и не значимый, казался на подиуме истории.

Я смотрел вперёд и до линии горизонта, до той самой точке, где ничьи глаза уже не способны разглядеть чётких очертаний всё было заполнено людьми, мне улыбались самые хорошенькие девушки, которых я видел в своей жизни, они кричали нам на перебой какую-то бредятину, но я даже не пытался расслышать, что они говорили, я шёл как будто по ступеням к раю, а не по Елесейским полям к Нотр-Даму. Я был крупицой огромного этого счастья, но радость моя была по настоящему божествена, когда ты видишь, как люди долго этого ждали, как перевешиваются они через ограды и окна, чтобы просто улицезреть, как ты, с прямой спиной с медалями на груди, как полноправный собственник идёшь по городу. Может быть я и не чувствовал себя мессией, я ещё не настолько обнаглел от этого странного блаженства. Но расплывваясь в улыбке, я верил что я герой. Пока я шёл, премирились все, те кто был за и против просто смотрели, как пестреющая толпа с восторгом встречали нас, и как лист подхватывает ветер, их тоже захватил этот восторг и они все ликовали с нами в один голос. В голос моей прекрасной Франции!

Два километра всего, но столько эмоций мне не принесло ещё ничего в моей жизни. Но мы все вынужнено остановились. Господин Де Голль должен был пересесть в машину. Я только в непонятках носился туда сюда, пока не увидел, как уже сидя в машине полной людьми, меня подзывал Шарль махая в воздухе рукой. На мою вопросительную пантомиму он только закивал, и я как заяц понёсся через народ. Опиревшись руками на дверь я буквально навис над генералом. Он попросил меня аккуратно рукой отогнал от машины и уже сам наклонившись к двери спрашивал, как я поеду и хватает ли мне места в остальных рабочих машинах. Я как раз этого и ее знал и нервно озираясь по сторонам, но ничего не найдя я почувствовал странную неловкость. Возможно генерал бы усадил меня в ту же машинуч в которой сидел сам, или попросил меня усадить кого нибудь другого, я не знаю, но я сделал вид, что знаю куда идти и, кинув на прощание, отбежал. Машина тронулась почти сразу, и набирая скорость, бликуя на солнце, она вместе с господином де Голлем уехал вперед. За ним ещё несколько машин, до них я не успел добежать, потом ещё. Люди сражались на свои автомобили, чтобы тоже ехать. И уже в страхе опоздать пытаясь бежать через весь город, я напросился на бронетранспортёр к американским солдатам, они даже не особо поняли кто я, и почему в парадной форме не уехал в первых колоннах, но им было и так хорошо, они меня пустили, даже с какой-то тёплой радостью. Это меня сильно успокоило. Больше я не шёл, рвзличая глазами каждый силуэт и купаясь в этой народной любви. Теперь меняс как окатило холодным душем и в этот летний тёплый день, это было не меньшее блаженство. Теперь я был водами маленького ручья которые несутся к океану в полноводной реке. В этой реке было столько разных людей и судеб, что ч даже не пытался угадать. Мне оставалось только наслаждаться красотой. Ехать конечно оказалось как будто бы дольше, я всё равно опоздаю, но я смогу сказать Шарлю, что я потерялся и люди не пускали меня вперёд, в принципе сейчас он настоящая звезда, а к звёздам так просто не добраться. А я хочу увидеть не звезду, а солнце. Я всё это время был на переднем плане парада и за всё это время не увидел знакомых лиц. Да я говорил о молодых людях с хорошими лицами и о красивых девушках. Но это были лица не похожие на Жиля и Щарлотту, они должны быть здесь, в Париже. Я точно знал, что моя красавица точно здесь. Может быть она после долгой борьбы хотела показаться перед миром во всей красе, может закручивая причёску она опоздала и решила например пойти сразу к собору? Так сделало много людей. Наверное она пойдёт с нами на мессу вместе с Роль-Танги, он же сказал, что она сама меня найдёт, значит он наверное знал где она. А вот Жиль.. Я ничего о нём не знал, и я не хотел представлять, что его больше нет с нами. Может быть Шарлотты не было на подписании капитуляции, потому, что она оплакивала его.

Или может он не пришёл на парад, может его вообще в городе нет и он празднует освобождение у здания мерии какого-то малюсенького городишки рядом с Парижем. Может быть даже в том месте, где я вырос. Я точно ударил бы его тогда, когда бы встретил, но не в серьёз, а так по дружбе.

Наш транспорт остановился поодаль от сбора. Слезая с машины я хорошо видел и здание и даже Шарль в толпе светил своей макушкой. Такого бы высокого ещё поискать.

И тут в глаза мне бросилась странно знакомая фигура. Девушка, чуть приподнявшись на каком-то видимо уступе на фасаде собора вглядывалась в толпу. Придерживая длинную юбку одной рукой, другой рукой девушка с двумя большими низкими пучками пучками придерживалась за стену, и на этой же руке я хорошо видел повязку. И я знаю, что на этой повязке был лотарингский крест. Все прошлые размышления растворились под звуки биения моего сердца. Я знаю эту девушку, а она вглядываясь в людей увидела меня. Забавно и как-то неловко помахав мне рукой, Шарли спыгнула вниз и я стремглав рванул в её сторону,пока моих попутчиков уже утягивали в объятия прекрасные горожанки.

Как бы не был высок мой генерал, даже он растворится в толпе, когда родные глаза засверкают в дали, сердце почувствует знакомый трепет и затрепещет в унисон. Может быть это было страшное неподчтение,но как только машина остановилась, я побежал к собору распихивая тех девушек, которые успели сложить умилительную традицию целовать и обнимать военных. Пусть в их нежности искупаются другие мужчины. Пусть на всю жизнь запомнят красивых, румяных и счастливых француженок и кадры искреннего их счастья облетят весь мир и останутся хранится на больших бобинах. У меня своя любовь и радость, да похожая на чужую, но так даже лучше. Все те люди, которых я растолкал меня потом простят и пойдут.

Я так боялся ошибиться. Я несколько раз останавливался, кричал и прыгал на место, чтобы двое их толпы увидели меня. Над макушками людей и их же махающими в воздухе руками я еле-еле угадывал снова тех же двоих. Даже скорее одного, Жиль тёмный весь, его низкую чёрную макушку было вполне нормально видно, я ещё пыталася угадать, что он держит в руках. Потом оказалось, что он как и многие, включая Шарли, ходил со своей винтовкой. А Шарлотта носилась из стороны в сторону, я постоянно терял её из виду, и, Господи, в такие моменты я чувствовал себе напуганным ребёнком, который в толпе потерял маму, я звал, но не мог дозваться. А общий гул делал попытки мои бессмысленными, я слышал как где-то недалеко пели Марсельезу, речи и поздравления, меня не переставляло удивлять этот человеческий сбор, у которого не было ни конца ни края, но сейчас это скорее сильно мешало, чем восхищало.

Вот осталось совсем немного. Я снова начал прыгать и кричать, как идиот, хотя сейчас всем было не до меня, и наконец-то хотя бы Жиль меня заметил. Подняв сильную смуглую руку в воздух, он начал кричать мне в ответ, что-то вроде "Марсель. Там Марсель!". Нк помню точно, но как будто это и было даже не для меня. А когда я подошёл на расстояние нескольких шагов, чуть не сбив меня с ног, на меня налетела Шарлотта. За ней из толщи народа выбежал и Жиль. У нас у всех троих от счастья чуть лицо не треснуло.

Жиля я тоже крепко и долго обнимал, как будто никогда не было между нами разногласий и противоречий. С тот момент всё это просто растворилось в счастье. Шарли даже заплакала, я очень хорошо запомнил её лицо в рот момент. Её карие глаза наливались слезами, и она какими-то неуклюжими движениями утерала из тыльной стороной ладоней, она улыбалась дрожащими губами и от волнения хохотала и пыталась что-то сказать. Мне не хотелось, чтобы она плакала, Шарли была самой красивой девушкой, которую я знал и в эту сцену она была ещё более умилительной. Жиль смеялся от этого, она так долго ждала этого момента, чтобы в этот прекрасный светлый день расплакаться, как маленькая девочка, но мне всё же кажется, что и такое имело место быть сегодня. Мои эмоции тоже зашкаливали и от прошлой странной досады не осталось и следа. Мы все сошлись на том, что Шарлотта дурочка и я подхватил её на руки и закружил.

О! Она расцвела на глазах и залилась самым высоким и весёлым смехом! Счастливее момент будет только, когда мы встретимся с Комба и Либерасьон-Сюд!

Я так боялся, что мне некуда и не к кому возвращаться. Эти мысли об одиночестве, о скорби, которую будет нечем утешить, о том что я никогда не вернусь съедали меня 4 года. 4 года страха и бурь, 4 года войны и сомнений подходят к концу. Моя Франция жива! Она является мне лицах моих друзей, в звучащей на другой стороны улицы Марсельезе, громкой, чёткой и гордой. Её душа отражается на фасадах зданий, где остались следы от бойов, от драк, где в надежде остановить стальную махину из мешков с песком, из стульев, столов, поваленых деревьев, на мощёной ещё Наполеоном Третьим, дороге горой сваленные баррикады. Этот город построен не для этого, а для жизни, но на что люди готовы пойти, чтобы защитить её.
А особенно я вижу Францию в глазах моей невесты, ореховых, светящихся глазах. Хрупкая, полная нежности девушка способна на то, что мне казалось невозможным.

{Плохо, но ивент наконец-то закончен}