{Меньше вопросов, пожалуйста}

25.08.1944

Я никогда не забуду этот день. Всё то счастье, тот восторг и ту радость, что он принёс всем нам. Четыре долгих года город томился под ногой великана-злодея, который пришёл на нашу землю. Раздавленный, униженный и разбитый, Париж не забыл, что был городом где родилась свобода и снова запылал как в последний раз, чтобы искоренить проклятого оккупанта. Он ждал нас, считал дни, когда мы придём и сбросим с него ярмо, разобьём его тяжёлые оковы. И вот он дождался нас.

С высадки в Нормандии прошло уже больше двух месяцев, казалось бы всего ничего, но мы сходили с ума от нетерпения. Сопротивление свирепствовало в своих мятежах и диверсиях. Каждый день отряды меке, тайной армии, других объединений и вольные горячие головы лишали нашего противника возможности сопротивляться нашему продвижению. Вставали линии производств, связь и логистика прирывались, что конечно не всегда шло нам на руку, но даже это было помощью в нашей борьбе, когда истощённый, но всё ещё опасный зверь, тяжело шевелясь и выпуская когти всё ещё не хотел отдавать нам нашу Францию.

Я прибыл домой только в ходе операции Драгун. В составе части под командованием Тасиньи, мы высадились не далеко от Канн на южном побережье, нам нужно было скорее захватить порты Тулона и Марселя, чтобы обеспечить бесперебойную поставку помощи нашим людям. Бойцы сопротивления только и ждали, не смыкая глаз и зажилось оккупантам ой как не сладко. Марсель встречал нас в свои объятия. Нам понадобилось всего неделю, чтобы отчистить город от врага, но эта битва не была для нас лёгкой, как не бывает такой ни одна другая. Не знаю на беду или на счастье, но со своей частью я вынужден был расстаться в самом начале борьбы за город. Вспоминаю как я переживал, когда Тасиньи захотел для чего-то видеть меня, пытался угадать для чего я ему сейчас. Но нам даже встретиться не удалось, его представитель, уже не помню точно кто именно, хотя я успел до этого с ним несколько раз пересечься отдал мне телеграмму от Господина де Голля. Я оповещал Шарля, что хотел лично принять участие в операции и был, не без его помощи, всё таки я военный лётчик, а не солдат, определён во 2-ой армейский корпус, увы, часть я не помню, прошло много времени, да и находился я в ней не долго. Собственно писал мой генерал мне именно, чтобы изьять меня оттуда. На тот момент от содержания телеграмы у меня вылезли глаза на лоб, было не очень понятно, каким образом он собирался меня транспортировать, но генерал хотел во чтобы то не стало видеть меня в ближайшее время. За Париж уже шли ожесточённые бои и видимо он хотел, чтобы я был там, а не на столь дорогом сердцу юге.

Помню как стоял, весь в пыли и грязи, вся одежда была в крови, в земле и не мог понять, что мне делать. Как сказал мне тогда товарищь который меня встретил потом, что я был похож на растерянного ребёнка, но мне кажется это преувеличение. Всё таки я не мог, как я думал, выполнит приказ моего генерала, но я явно недооценил тогда упорство Де Голля. Уже в течение дня мне сообщили весь дальнейший план, который передали в виде инструкции другим людям, и понеслось. Что было там я уже вспоминать не хочу. Это само по себе очень увлекательная история, тогда всё совсем затянется. Но до Парижа я до мчал за те 3 дня, что мне дали на дорогу и в боях за Париж мне участвовать не довелось. Как потом скажет Шарль на мою досаду "ты и так воевал, иди и радуйся", он знал, что говорит и я ему верил.
Уже ночью с 24 на 25 августа, я был около своего генерала. Мне даже становилось неловко и тошно, что я покинул свою часть на юге и как будто меня в самом деле пугали немцы, ехал сюда. Никому не пожелаешь чувствовать себя декорацией, но господин Шарль старательно, я бы сказал с необычной для себя заботливостью, отгонял от меня такие мысли. Он много говорил, что я символ свободной Франции, стоящий у истоков нашей борьбы и заслужил смотреть на освобождение города.

Как я узнал позже, считайте из первых уст, к моменту моего прибытия в распоряжение Де Голля, по изначальному плану, генерала Леклерка, группы сфорсированные из его дивизии должны были войти в Париж ещё вечером. Но столкновение с немцами задержали из значительно дольше чем планировалось и первая группа вошла в город только утром следующего дня. Поражённые парижане, которые даже не знали, что войска союзников были так близко к городу, сначала приняли освободителей за подмогу для оккупантов. Но под поднимающееся над городом солнце над головами жителей столицы скоро запел колокольный звон. Небольшая группа тонула в ликующей толпе. О, как мне жаль, что я не видел этого в живую! Народ радостно теснился на улице. Все светились от счастья. У этого большого муравейника не было ни конца ни края и все в нём кричали и радовались. Город снова дышал через эту приоткрытую створку.

Город не ждал нас молча. Он боролся за себя ещё до того как узнал, что к нему уже спешили. Двое одних из самых близких мне людей были там и дальше я могу лишь частично говорить сам, потому что только 25 августа прибыл в город и только потом принимал участие в окончательном избавлении города. А вот мои дорогие друзья были там с самого начала и именно с их слов и стоит говорить. Конечно же я о Внутренних силах (Шарлотта) и Фран-терёры(Жиль).

Шарлотта родилась здесь, здесь её настигла война и здесь же она вела свою борьбу. До сих пор город ждал удобного случая чтобы начать восстание. Таким удобным моментом стало время, когда из-за сбоя логистики в ущерб оккупантам даже мирным жителям Парижа начало не доставать еды. Город накрыли массовые забастовки, по городу появлялись листовки с инструкциямиии воззваниями от командующего внутренними силами Иль-де-Франс. Но это ещё не восстание, люди вооружались, и готовились. По подземным лазам управление меняло свою дислокацию ближе к центру. Раздавались чёткие указания. Накопленная за всё время серная кислота разливалась по бутылкам.
Они хотели запугать французов, они высылали людей из города в концлагеря, они расстреливали наших бойцов, но что может сделать захватчик, чтобы правда подавить волю народа, который борется за свою свободу, за будущее детей, и за славное прошлое родины? Я думаю- ничего.
Как потом расскажет моя жена, они бегали по этим подземным лазам круглыми сутками, когда ей наконец-то удалось выйти на свет, ей казалось, что она ослепнет, в глаза как будто брызнули лимонной кислотой, жгло так же, но ещё и перед взором танцевали какие-то блики и разводы, а резкая боль ударяла в виски. Люблю думать, что она была похожа на летучую мышь или крота в тот момент. Но относительно безопасное подземелье, его завсегдателям пришлось покинуть не для отдыха. Повстанческим отрядам нужны были инструкции и указания для успешного сопротивления, у врага была тяжёлая техника, самолёты, военные патрули расхаживали по всему городу как у себя дома, и их шаркающий шаг мог сорвать вылазку или попытки захватить контроль над зданием.

Город запылал 19 апреля.

Особенно активно в первый день восстания проявили себя отряды собранные из полицейских, которые отказались работать ещё несколько дней назад. Они превратили здания в большие форты, закладывая проходы и окна мешками с песком. Только за первый день восстания сопротивление заняло территорию до дворца Правосудия. На улицах велась настоящая война. Многие французы вывешивали из своих окон национальный флаг. Большими отрядами, маленькими группами, личным героизмом парижане не давали врагу вновь взять полный контроль над городом.

Город уже больше чем на половину под контролем наших войск,это значит, что мы можем в него въехать. Мне и моему генералу уже не терпелось попасть в Париж. Конечно Шарль вёл себя гораздо степеннее, его лицо было похоже на поверхность тихого озера, мы только иногда обменивались какими-то словами и взглядами, в основном он просил меня перестал трясти ногой, к сожалению хватал меня не на долго , но мне юность прощала такое отсутствие манер. Я сидел в нашем автомобиле и смотрел, как мои же руки мнут колени.

Я наверное даже не думал, просто смотрел как под ладонями мнётся ткань, но потом Де Голль попросил и этого не делать. От того я поднял голову и всё остальное время прошло смотрел в окно. Дорога шла полями и небольшими лесками, проносивщимися мимо, что нельзя взглядом на долго выловить какой-то кусок или приметить что-то особенное, как получается, когда ходишь сам. Африка невероятно красива, но эти зелёные поля, лужи на дороге и высокие зелёные деревья были такими знакомыми и родными, вот и родина, по которой тосковало сердце. Мы ехали, а я вылаливал каждый небольшой домик в дали или городскую стену или ворота и придумывал им истории. Вон в том сарае наверное лежит вместе с запасом сена вилы и топоры и ружьё, и крепкий хозяин каждую осень заряжает его и идёт стрелять дичь или кроликов в лесу и к вечеру обязательно приносит добычу жене, и вся семья собирается за столом на ужин и миловидная хозяйка-старушка ставит на стол горячую посудину, где радуя глаза и нос разлёгся запечённый кролик.
А может быть с этим ружьём из отчего дома ушёл старший сын, чтобы прогнать оккупантов которые пришли на его землю. Но первая история мне нравится гораздо больше. От моей собственной семьи ничего не осталось и голова как-то неосознанно рисовала такие нежные сцены на смену реальным воспоминаниям, которые ранили молодую душу.

Ещё я фантазировал как встречу друзей, как мы пойдём все вместе в кабак. Или нет, мы пойдём в ресторан, я с Шарлоттой, Жиль с Манон, а Исак, набравшись смелости, сделав грудь колесом, подойдёт там к самой красивой девушке в ярком красном платье с красной помадой и подцепит её, а она влюбится в него без памяти. Да, так и будет, правда. Но всё равно красивее Шарлотты в том ресторане не будет, она тоже в будет в красивом платье, но другого цвета. Мне кажется голубого, с голубой шляпкой, и ещё каштановые волосы будут уложены в сложную причёску и у неё ещё кудря будет к выпадать из неё, как у тех красавиц с журналов, и там я предложу ей руку и сердце, обязательно тоже красивый, и дальше.. А ну она будет очень рада и мы поженимся уже этой осенью. И Жиль и Манон тоже. Так обязательно будет. Мы все будем счастливы.

Мои безмятежные мысли прервал господин Де Голль. Я расплывался в улыбке и только вспоминал о нём, прикидывая, кто бы мог меня благословить. Мы въехали в город через Орлеанские ворота и он хотел мне что-то рассказать, а я даже не с первого раза его услышал, настолько мою голову занимало предвкушение радости. Не могу сказать точно, что именно он говорил, я слушал его одним ухом, но он говорил какую-то очень пафосную речь, про национальное достоинство, про меня, может быть он хотел, чтобы я был собранние, потом обратил внимание на то, что я его почти не слушал, как я обычно не поступаю, сказал, что я сам не свой и ещё пояснив, что мы едем на встречу к Леклерку и снова затих. Ну великому человеку - великие мысли, а я обойдусь этими глупыми сказками, где добро победило и все жили долго и счастливо.

Я сопровождал своего генерала весь день с нашего въезда в город. Во время подписании капитуляции. В военном министерстве, полиции и мерии, где Шарль вновь скажет свою великую цитату: "Париж оскорбленный! Париж разбитый! Париж мученический! Но Париж освобожденный!". Потом мы долго сидели над планом парада, всё должно пройти чётко по часам, враг оставался в городе и нельзя было рассеиваться в таких обстоятельствах. За безопасность отвечал лично Филипп Леклерк, а с ним шутки плохи, никому не хотелось лишний раз действовать на нервы этому важному человеку.

Я думал, что сразу по приезде пойду на поиски друзей, но меня бессмысленно протаскали по городу и по каждому душному кабинету в нём. Как будто от моего присутствия там был какой-то толк, если мой максимум - поставить подпись, может быть у меня и есть какие-то навыки по организации людей, но дожившие до седин генералы явно не сильно интересовались тем, что я об этом всём думаю.

Хотя из того, что я могу вспомнить, кроме небольшой речи по радио о свободе, я вспомнил как переменаясь с ноги на ногу подходил к Роль-Танги и неловко спрашивал где можно найти Шарлотту, и после короткого объяснения, кто она такая и какой у неё позывной, он мне сказал, что она сама меня найдёт.

И так пустовато для меня лично проходило 25 августа, но скорее это было связано с тем, что я не мог в полной мере окунуться в чужую радость, которая не прекращалась ещё очень долго. Конечно было приятно видеть как люди радостно толпятся на улице, радом с нашей машиной, на пути нашего маршрута, как жестокая жажда отмщения менялась на безудержную радость,как люди без страха вывешивали из окон флаги и пели. Была бы гитара, я бы может тоже напел бы. Мне не дано, как моему генералу быть мудрым, смотрящим сверху, лидером, с непроницаемым лицом и неоспоримым достоинством в жестах и словах. Он говорил, что статусность приходит со временем, а решительным можно только родиться, и у меня ещё много времени.

Так или иначе я спал в тот день как убитый, предвкушая будущий парад. Подушка и одеяло казались мне сегодня особенно мягкими, как будто я провалился в детство. Как после долгого для, я забегал в свою комнату, ложился на кровать и мама подходила и укрывала меня одеялом, говоря о чём-то своём, и засыпая, я видел перед глазами сюжет слогаемый из её непонятных слов.

А утром, меня рано разбудили, насилу заставили умыться и дали какую-то новую одежду., штаны мне были велики в ширину и мне пришлось крепко подтянуть их ремнём. Мне сказали, что я слишком долговязый и на меня одежду нужно шить специально. В принципе я уже привык, на каждом новом ремне делал две новые дырки, каждые новые штаны подшивал, так что ничего удивительного, разве что с формой появлялись проблемы, но это уже мелочи.

Около триумфальной арки длинными колоннами выстроились колонны из больших бронетранспортёров 2-ой бронетанковой дивизии Филиппа Леклерка. Генерал вместе с де Голлем должен был принять парад, но в качестве защиты от возможных угроз оставшихся в городе, нас прикрывал его личный состав и дюжина лёгких и средних танков, я потом буду с удовольствием рассказывать о них своему хорошему товарищу, а может и другу, ему же нравились танки. У меня были с ним более тёплые отношения чем с Шарлем, хотя за своис генералом я с самого начала бегал хвостиком, но я хотел действовать после тяжёлого периода вранья и пустых обещаний я был рад быть полезным, давать результат, во многом благодаря ему я и стал в последствии капитаном. Конечно в этих условиях я не мог с ним поговорить, ла даже словом обмолвиться. Помню как заметил господина Леклерка и слегка помахал ему рукой, и он аккуратно кивнул мне в ответ, но я был рад и этому.

Я и ещё пара человек поднесли к вечному огню большой венок. Вокруг стоял страшный гул, люди за нашими спинами переговаривались и радовались, но жто не прирывало наше ответственное действо. Этот момент должен быть абсолютно идеальным, хотя-бы просто потому, что мы столько его ждали. Венок был из свежих цветов и от них продолжал идти этот нежный запах, это особенно дополняло эту атмосферу. Чистое небо, величевственная триумфальная арка, а вокруг все горожане не тая радости ждут начала торжественного шествия. Не было большего счастья быть там.

Потом началось шествие, Леклерк отсоединился от нас для управления своей дивизией, а Шарль гордо возглавил шествие впереди колонны, в первых рядам рядом с ним шли ещё какие-то важные люди, расположения не помню, по этому врать не буду. Рядом с ними просто кружила охрана с недовольными лицами, на самом деле я думаю они тоже наслаждались этим странным чувством гордости и и радости. Я щагал большими шагами недалеко от моего генерала, я тоже хотел получить свою дольку славы. Мою грудь с жаром захватило самодовольная, властная гордость, я сам себе, до этого как будто крохотный и не значимый, казался на подиуме истории.

Я смотрел вперёд и до линии горизонта, до той самой точке, где ничьи глаза уже не способны разглядеть чётких очертаний всё было заполнено людьми, мне улыбались самые хорошенькие девушки, которых я видел в своей жизни, они кричали нам на перебой какую-то бредятину, но я даже не пытался расслышать, что они говорили, я шёл как будто по ступеням к раю, а не по Елесейским полям к Нотр-Даму. Я был крупицой огромного этого счастья, но радость моя была по настоящему божествена, когда ты видишь, как люди долго этого ждали, как перевешиваются они через ограды и окна, чтобы просто улицезреть, как ты, с прямой спиной с медалями на груди, как полноправный собственник идёшь по городу. Может быть я и не чувствовал себя мессией, я ещё не настолько обнаглел от этого странного блаженства. Но расплывваясь в улыбке, я верил что я герой. Пока я шёл, премирились все, те кто был за и против просто смотрели, как пестреющая толпа с восторгом встречали нас, и как лист подхватывает ветер, их тоже захватил этот восторг и они все ликовали с нами в один голос. В голос моей прекрасной Франции!

Два километра всего, но столько эмоций мне не принесло ещё ничего в моей жизни. Но мы все вынужнено остановились. Господин Де Голль должен был пересесть в машину. Я только в непонятках носился туда сюда, пока не увидел, как уже сидя в машине полной людьми, меня подзывал Шарль махая в воздухе рукой. На мою вопросительную пантомиму он только закивал, и я как заяц понёсся через народ. Опиревшись руками на дверь я буквально навис над генералом. Он попросил меня аккуратно рукой отогнал от машины и уже сам наклонившись к двери спрашивал, как я поеду и хватает ли мне места в остальных рабочих машинах. Я как раз этого и ее знал и нервно озираясь по сторонам, но ничего не найдя я почувствовал странную неловкость. Возможно генерал бы усадил меня в ту же машинуч в которой сидел сам, или попросил меня усадить кого нибудь другого, я не знаю, но я сделал вид, что знаю куда идти и, кинув на прощание, отбежал. Машина тронулась почти сразу, и набирая скорость, бликуя на солнце, она вместе с господином де Голлем уехал вперед. За ним ещё несколько машин, до них я не успел добежать, потом ещё. Люди сражались на свои автомобили, чтобы тоже ехать. И уже в страхе опоздать пытаясь бежать через весь город, я напросился на бронетранспортёр к американским солдатам, они даже не особо поняли кто я, и почему в парадной форме не уехал в первых колоннах, но им было и так хорошо, они меня пустили, даже с какой-то тёплой радостью. Это меня сильно успокоило. Больше я не шёл, рвзличая глазами каждый силуэт и купаясь в этой народной любви. Теперь меняс как окатило холодным душем и в этот летний тёплый день, это было не меньшее блаженство. Теперь я был водами маленького ручья которые несутся к океану в полноводной реке. В этой реке было столько разных людей и судеб, что ч даже не пытался угадать. Мне оставалось только наслаждаться красотой. Ехать конечно оказалось как будто бы дольше, я всё равно опоздаю, но я смогу сказать Шарлю, что я потерялся и люди не пускали меня вперёд, в принципе сейчас он настоящая звезда, а к звёздам так просто не добраться. А я хочу увидеть не звезду, а солнце. Я всё это время был на переднем плане парада и за всё это время не увидел знакомых лиц. Да я говорил о молодых людях с хорошими лицами и о красивых девушках. Но это были лица не похожие на Жиля и Щарлотту, они должны быть здесь, в Париже. Я точно знал, что моя красавица точно здесь. Может быть она после долгой борьбы хотела показаться перед миром во всей красе, может закручивая причёску она опоздала и решила например пойти сразу к собору? Так сделало много людей. Наверное она пойдёт с нами на мессу вместе с Роль-Танги, он же сказал, что она сама меня найдёт, значит он наверное знал где она. А вот Жиль.. Я ничего о нём не знал, и я не хотел представлять, что его больше нет с нами. Может быть Шарлотты не было на подписании капитуляции, потому, что она оплакивала его.

Или может он не пришёл на парад, может его вообще в городе нет и он празднует освобождение у здания мерии какого-то малюсенького городишки рядом с Парижем. Может быть даже в том месте, где я вырос. Я точно ударил бы его тогда, когда бы встретил, но не в серьёз, а так по дружбе.

Наш транспорт остановился поодаль от сбора. Слезая с машины я хорошо видел и здание и даже Шарль в толпе светил своей макушкой. Такого бы высокого ещё поискать.

И тут в глаза мне бросилась странно знакомая фигура. Девушка, чуть приподнявшись на каком-то видимо уступе на фасаде собора вглядывалась в толпу. Придерживая длинную юбку одной рукой, другой рукой девушка с двумя большими низкими пучками пучками придерживалась за стену, и на этой же руке я хорошо видел повязку. И я знаю, что на этой повязке был лотарингский крест. Все прошлые размышления растворились под звуки биения моего сердца. Я знаю эту девушку, а она вглядываясь в людей увидела меня. Забавно и как-то неловко помахав мне рукой, Шарли спыгнула вниз и я стремглав рванул в её сторону,пока моих попутчиков уже утягивали в объятия прекрасные горожанки.

Как бы не был высок мой генерал, даже он растворится в толпе, когда родные глаза засверкают в дали, сердце почувствует знакомый трепет и затрепещет в унисон. Может быть это было страшное неподчтение,но как только машина остановилась, я побежал к собору распихивая тех девушек, которые успели сложить умилительную традицию целовать и обнимать военных. Пусть в их нежности искупаются другие мужчины. Пусть на всю жизнь запомнят красивых, румяных и счастливых француженок и кадры искреннего их счастья облетят весь мир и останутся хранится на больших бобинах. У меня своя любовь и радость, да похожая на чужую, но так даже лучше. Все те люди, которых я растолкал меня потом простят и пойдут.

Я так боялся ошибиться. Я несколько раз останавливался, кричал и прыгал на место, чтобы двое их толпы увидели меня. Над макушками людей и их же махающими в воздухе руками я еле-еле угадывал снова тех же двоих. Даже скорее одного, Жиль тёмный весь, его низкую чёрную макушку было вполне нормально видно, я ещё пыталася угадать, что он держит в руках. Потом оказалось, что он как и многие, включая Шарли, ходил со своей винтовкой. А Шарлотта носилась из стороны в сторону, я постоянно терял её из виду, и, Господи, в такие моменты я чувствовал себе напуганным ребёнком, который в толпе потерял маму, я звал, но не мог дозваться. А общий гул делал попытки мои бессмысленными, я слышал как где-то недалеко пели Марсельезу, речи и поздравления, меня не переставляло удивлять этот человеческий сбор, у которого не было ни конца ни края, но сейчас это скорее сильно мешало, чем восхищало.

Вот осталось совсем немного. Я снова начал прыгать и кричать, как идиот, хотя сейчас всем было не до меня, и наконец-то хотя бы Жиль меня заметил. Подняв сильную смуглую руку в воздух, он начал кричать мне в ответ, что-то вроде "Марсель. Там Марсель!". Нк помню точно, но как будто это и было даже не для меня. А когда я подошёл на расстояние нескольких шагов, чуть не сбив меня с ног, на меня налетела Шарлотта. За ней из толщи народа выбежал и Жиль. У нас у всех троих от счастья чуть лицо не треснуло.

Жиля я тоже крепко и долго обнимал, как будто никогда не было между нами разногласий и противоречий. С тот момент всё это просто растворилось в счастье. Шарли даже заплакала, я очень хорошо запомнил её лицо в рот момент. Её карие глаза наливались слезами, и она какими-то неуклюжими движениями утерала из тыльной стороной ладоней, она улыбалась дрожащими губами и от волнения хохотала и пыталась что-то сказать. Мне не хотелось, чтобы она плакала, Шарли была самой красивой девушкой, которую я знал и в эту сцену она была ещё более умилительной. Жиль смеялся от этого, она так долго ждала этого момента, чтобы в этот прекрасный светлый день расплакаться, как маленькая девочка, но мне всё же кажется, что и такое имело место быть сегодня. Мои эмоции тоже зашкаливали и от прошлой странной досады не осталось и следа. Мы все сошлись на том, что Шарлотта дурочка и я подхватил её на руки и закружил.

О! Она расцвела на глазах и залилась самым высоким и весёлым смехом! Счастливее момент будет только, когда мы встретимся с Комба и Либерасьон-Сюд!

Я так боялся, что мне некуда и не к кому возвращаться. Эти мысли об одиночестве, о скорби, которую будет нечем утешить, о том что я никогда не вернусь съедали меня 4 года. 4 года страха и бурь, 4 года войны и сомнений подходят к концу. Моя Франция жива! Она является мне лицах моих друзей, в звучащей на другой стороны улицы Марсельезе, громкой, чёткой и гордой. Её душа отражается на фасадах зданий, где остались следы от бойов, от драк, где в надежде остановить стальную махину из мешков с песком, из стульев, столов, поваленых деревьев, на мощёной ещё Наполеоном Третьим, дороге горой сваленные баррикады. Этот город построен не для этого, а для жизни, но на что люди готовы пойти, чтобы защитить её.
А особенно я вижу Францию в глазах моей невесты, ореховых, светящихся глазах. Хрупкая, полная нежности девушка способна на то, что мне казалось невозможным.