дискурс университета в психологии

нигде проблема сциентизма не встаёт так остро, как в психологии. но для того, чтобы лучше понимать, о чем идёт речь, давайте подробнее остановимся на самом понятии «сциентизм». я настаиваю на том, что сциентизм — это дискурс, который можно понимать в нескольких значениях:

1) как дискурс, признающий за наукой и ratio монополию на установление истины (иными словами, знание либо научно, либо не является знанием вовсе);

2) как дискурс, провозглашающий иерархию между науками (в слабой формулировке); как дискурс, провозглашающий универсальность метода естественных наук (в сильной формулировке). простыми словами: методы естественных наук лучше справляются с задачей производства научного знания, чем методы гуманитарных; таким образом, идеальной ситуацией для науки будет создание единого научного метода по принципу естественных наук. гуманитарные науки должны отказаться от своей субъектности и позволить «хорошим» наукам типа физики и биологии переделать их по своему образу и подобию.

3) как дискурс, призывающий к жесткой демаркации научного знания, отделению зерен от плевел, науки от «лженауки».

доказательная психология пронизана сциентизмом во всех его формах — и, на мой взгляд, в худших его проявлениях. в погоне за признанием больших дядь из физики и биологии она не только отказывается от самобытности своего метода, но и редуцирует свой предмет и объект — психику и человека, — до ряда ригидных конструктов, которые зато (но насколько это «зато» оправдано — вопрос) можно жестко операционализировать и измерить. она пытается отмежеваться от всего, что предполагает хоть какую-то произвольность (типа интроспекции и самоанализа) так, будто другая крайность — экспериментальные данные, — полностью свободна от субъективной интерпретации и нисколько не зависит от личности интерпретатора. но я не хочу здесь развивать мысль о глупости и наивности самой концепции объективного наблюдателя, который якобы способен возвыситься над своей субъективностью и посмотреть на реальность глазами самой истины (в ее конечной инстанции). я хочу подчеркнуть другое. пересмотр методов исследования по примеру естественных наук не является очевидным благом, в ряде наук это влечет за собой серьезные издержки в виде редукции их объекта и предмета. очевидно, что метод, отлично работающий в физике (и чуть менее отлично, но все же хорошо работающий в других фундаментальных науках) не будет так же хорошо себя показывать в науках, где предмет является динамической системой, недоступной объективной оценке и контролю. психология также сталкивается и с другой проблемой, не позволяющей ей полноценно стать «нормальной» наукой в сциентистском смысле слова, — несовпадение между ее теоретическими конструктами и феноменом, который за ними стоит. в этом смысле наиболее потешно выглядят попытки психометрики измерять различные теоретические конструкты типа тревоги так, будто тревога — это некое объективно наблюдаемое состояние системы, которые можно четко определить, локализовать и зафиксировать (подобно каким-нибудь элементарным частицам).

что такое тревога, если задуматься? это чувство? это гормон кортизол? это избегание обстоятельств? это все вместе? но кортизол вырабатывается по миллиону разных причин, равно как и два других параметра, приписываемых тревоге. как вообще можно определить, что человек испытывает именно тревогу? это можно сделать только одним способом: приняв допущение, что человек обладает полнотой рефлексии относительно своего актуального состояния. но для этого ему, вновь, необходимо представить этот конструкт, — тревогу, — в логике определенного теоретического языка. здесь уже возникает другая проблема: мы измеряем не тревогу, как ее ощущает человек, а экспериментально заданное описание тревоги, конструкт. представьте, что вам заранее объясняют, какой на вкус банан, а потом закрывают глаза, суют этот фрукт в рот и просят описать свои ощущения. что вы будете описывать?

вполне вероятно, что без заданной таким образом рамки человек описал бы тревогу совершенно иначе. человек может назвать ее «опоясывающим затылок напряжением», «пульсацией в груди», «сосанием под ложечкой» и так далее — и за всеми этими означающими будут стоять не одно и то же явление, описанное разными словами, а самостоятельные феномены, отражающие психическую реальность субъекта. да, внешне это все еще языковые конструкции, которые не в полной мере передают содержание скрытой за ними онтологии (из Лакана мы знаем, что означающее не совпадает с означаемым), но это не отменяет того, что каждое из этих signifiant представлено к собственному автономному signifié (чем бы оно ни было). именно поэтому на психоанализе мы не довольствуемся клише типа «тревоги» и «депрессии», а подталкиваем анализанта к диалектизации этих понятий, развертыванию более широкой сети означающих, поскольку именно на ее просторах лежит всё богатство человеческой субъективности.

что происходит в so called доказательной психологии, понять несложно: это богатство запаковывается в ригидные пропозиции, которые с высоты академического снобизма (и по совместительству невежества) оцениваются как полностью тождественные сущности, которую они описывают. субъективность представляет огромную проблему для дисциплины, претендующей на подлинную «научность» (в худшем, самом сциентистском смысле слова), поэтому от нее необходимо избавиться всеми правдами и неправдами. отрезать, редуцировать, упростить, рассовать по пакетам строго операционализируемых понятий, которые будут преподноситься людям под соусом «правды, как она есть».

но самое интересное в этом то, что академическое сообщество абсолютно не интересуют все эти возражения (которые, к слову, озвучены не только психоаналитиками, но и многими философами науки). академические психологи считают экспансию метода естественных наук априорным благом, которое не нужно ставить под сомнение. они не затрудняются хотя бы задаться вопросом: «а почему операционализация в нашей науке — это хорошо?». а точно ли это хорошо? критикуя Фрейда за догматичность, они не заметили, как сами стали догматиками науки, равно как и их дискурс. когда ученый говорит, что научный метод самый лучший, не прибавляя к этому какое-либо обоснованное «почему», это уже не философское высказывание, а идеологическое.

наука сама по себе не является идеологией, но вот сциентистский дискурс, опоясывающий ее проблематику — еще как да. если задуматься, то он ловко встраивается в господствующую идеологическую картину позднего капитализма, которая держится на трёх столпах: 1) физикализм; 2) наивный эмпиризм; 3) гедонизм эпикурейского толка, который часто соседствует с какими-нибудь стоическими практиками (мода на стоицизм уже была высмеяна всеми философами тик-тока, поэтому я не буду на этом останавливаться). все сущее сводится к материальному, бытие человека — к физиологии его мозга, а любые рассуждения о несводимых к физиологии душевных процессах вызывают у «настоящих интеллектуалов» подозрения в обскурантизме. собственно, даже слово «душа» невозможно произнести, чтобы на тебя тут же не ополчилась просвещенная науковерская клика. повторюсь, идеологичность сциентизма нигде не проявляет себя столь эксплицитно, как в психологи, поскольку именно на ее полях становится очевидна ограниченность метода естественных наук и его неприменимость к определенной онтологии. полностью игнорируя это ограничение, доказательная психология демонстрирует всю свою идеологичность и слепую веру в давно изживший себя просвещенческий миф, миф о господстве ratio как единственного способа познания реальности. дальше начинается лишь вера в призраков — не менее догматичная, чем обскурантизм, с которым борется сегодняшний сциентист.

сциентист может до хрипоты голоса доказывать, что ученые служат только истине, но пример психологии показывает обратное: иногда наукой правит совершенно иной хозяин, иной господин. вновь и вновь я вспоминаю выдающееся высказывание Лакана: «знание тысячелетиями преследовалось как защита от истины». эта цитата отражает характер отношений власти в дискурсе университета. университет заинтересован не в производстве истинного знания, но такого знания, которое подтвердит картину мира его господина.