Я вижу, что ты не очень хорошо заботишься о себе –
Знакомая картина, эхо дней минувших,
В глазах твоих тревога, словно дым в трубе,
И силы тают, тихо, никого не слыша.

Ты ловишь каждый шорох, каждый зов извне,
Пытаешься быть нужным, важным для других.
И сердце твое бьется в изнурительной борьбе,
Скрывая раны от забот чужих, своих...

И вдруг дрожит картинка, будто зеркало разбилось,
И в отражении твоем я узнаю себя.
Та же спешка, та же боль, что тайно поселилась,
Та же усталость, что грызет меня.

Я вижу в том, как жмешься ты к холодной стене,
Как прячешь взор, боясь признаться в слабости своей,
Всё то, что сам ношу глубоко в себе,
В круговороте бесконечных дней.

Мне дела нет до крыльев белоснежных,
До нимба, что сияет над тобой.
Пусть говорят, что взгляд твой безмятежный,
И голос сладок, словно неземной.

Не важно, если перья пахнут ладаном,
Иль глаза – как озерца небес.
Я видел много, что под маской спрятано,
И знаю – дьявол кроется в облике небес.

Ты можешь быть прекрасен, чист и светел,
Порхать над бездной, не касаясь зла.
Но я давно уже не верю в эти плети
Из лживой, сладкозвучной похвалы.

Порой под самой нежной кожей
Скрывается ужасный, древний страх.
И Ангел, что на Демона похожий,
Куда честней, чем Демон в Ангелах.

Так что оставь свой показной наряд,
Свои святые речи и яркий блик.

***

Ты излучаешь свет, как первый луч зари,
Невинностью окутан, словно дымка.
В тебе я вижу искры, что внутри
Не гаснут, как старинная открытка,
Хранящая тепло ушедших лет,
Где нет изъянов, ни одной морщины.
Твой образ чист, как нетронутый снег,
В нём нет ни тени лжи, ни злой личины.
Ты – воплощенье той прекрасной грезы,
Что человечество лелеет испокон,
О ком поют забытые березы,
В чьём сердце каждый постулат – закон.
И рядом с тем сияньем, что струит
Твоя душа, такая невесома,
Моя же тень, как древний монолит,
Встаёт, уродливо-неповоротно.
Ведь каждый шаг мой, вмятый в пыль дорог,
Хранит ошибки, тайные решенья,
И каждый вздох, что вырваться не смог,
Лишь множит боль, не зная облегченья.
Ты – вестник горних сфер, посланец вышины,
Что не коснулся низости земного,
А я – лишь отголосок тишины,
В которой слышно тяжесть слова злого.
Я помню дни, когда над головой
Моей сияли собственные крылья,
И верил я, что путь мой неземной,
Пройдёт без фальши, без пустого гнилья.
Но жизнь – не сказка, сотканная из
Мечтаний детских и благих напевов.
В ней каждый камень, каждый сложный бриз,
Лишь учит нас неправедным посевам.
И вот стою я пред тобой теперь,
Неся свой груз, свой тяжкий опыт прошлый.
Ты – незатронутый неверьем зверь,
Я – тот, кто знает вкус пути подпольного.
Ты светел, как хрустальный родника
Поток, что пробивается сквозь камень.
Моя же суть – бушующая река,
Чья сила в глубине, чьи воды – пламень.
И этот диссонанс, что между нами зрит
Не только мой, но и незримый, тайный взгляд.
Он режет душу, как стальной гранит,
И не даёт вернуться мне назад.
Ты веришь в свет, в его неоспоримость,
В слова, что сказаны без всяких задних мыслей.
А я постиг людскую уязвимость,
И как порою прячутся за числами
И за улыбкой лживой, за спиной
Красивой позы, тщательно отточенной,
Те демоны, что рвутся в ад земной,
Чтоб вновь и вновь быть обществом упроченными.
Как часто мы рядимся в наряд,
Что создан быть приемлемым для взглядов,
И прячем то, что в сердце жжёт, как яд,
Боясь не вписаться в строй парадов.
Я видел тех, кто, внешне безупречен,
Внутри таил такую пустоту,
Что даже отблеск истины был встречен
С насмешкой, превращаясь в маета.
И сам я был таким, быть может, где-то,
Пытаясь скрыть за маскою литой
Свои ошибки, тяготы завета,
Что душу жёг несбыточной мечтой.
Они судили не по чувству, не по мысли,
А по тому, что видно на виду,
Как будто только оболочки вышли
На подиум, являя наготу.
Не видя шрамов, выжженных огнём,
Не слыша стона, что дрожит под кожей,
Не зная, сколько мы переживём,
Чтоб стать собой, хоть на других похожи.
А ты стоишь, как будто ангел, чист,
Тебя не тронул этот зыбкий мир,
И каждый твой наивный, робкий лист,
Хранит в себе нетленный эликсир.
Ты словно камень, что лежит на дне,
Не осквернённый мутью и теченьем.
Моя же суть, как пена на волне,
Что вечно рвётся к новым приключеньям.
И каждый взгляд, что брошен был на нас,
Меня клеймил, тебя возвышал ввысь,
Не понимая, что в последний час
Мы все равны, и в этом вся их мысль.
Я не ропщу, ведь правды не укрыть:
Моя дорога не была прямой,
И я не мог себя остановить,
Стремясь к познанью, с истиной и тьмой.
Но ты не знаешь тяжести оков,
Не ведал, что такое быть отвергнутым,
Чтоб сквозь ошибки, прорастая вновь,
Найти свой путь, пусть даже и потерянным.
И это знанье, тяжкое, как груз,
Не разделить мне с тем, кто видит свет,
Кто не познал предательства искус,
Кто верит в каждый искренний обет.
Есть существа, что, скинув свои крылья,
Летавшие когда-то в синеве,
Теперь бредут по суше, полной гнилья,
В немыслимой, мучительной тоске.
Они упали с неба, может быть,
За гордыню, за грех, за вольный выбор,
И обрекли себя навек бродить,
Терзаясь болью прошлых, старых глыб.
Их перья пали, стали прахом дней,
Что пролетели быстро, безвозвратно.
И только память о минувших огней
Горит внутри, так больно, так превратно.

Я узнаю в них самого себя,
Того, кто верил в вечную свободу,
Кто, сам того не зная, погубя,
Заменил небо тяжкою невзгодой.
Я тоже пал, не слыша зова звёзд,
Увлёкшись бездной, манящей красою.
И вот теперь, не искупая слёз,
Бреду землёй, с утраченной душою.
Я помню миг, когда последний взмах
Моих могучих крыльев оборвался.
И тот безумный, первородный страх,
Что в каждой клетке с болью отозвался.
Как жаждал я вернуть тот легкий взлёт,
Ту невесомость, что была мне в помощь,
Когда казалось, что любой оплот
Разрушить мог, любой преграде впоперечь.
Но нет возврата. Путь лежит иной.
Путь искупленья, тяжкий и незримый.
И каждый вздох, что послан мне судьбой,
Как будто камнем брошен, необоримый.
Они мечтают, эти падшие души,
О том, чтоб снова ощутить поток,
Чтоб ветер снова ласково им сушил
Слезу с лица, чтоб стал их путь широк.
Их взгляды полны вечной тоскою,
Они глядят на небо, в синий свод,
Но знают: только тяжкой чередою
Ошибок можно вновь найти восход.
Они живут среди теней и пыли,
Забыв про солнце, про его тепло,
И лишь внутри, в потерянной идиллии,
Хранят тот образ, что их вознесло.
И я такой же, лишь твой свет меня
На миг выводит из глубин забвенья,
Напоминая, что и для меня
Возможно в этом мире возрожденье.
Что чистота – не только данный дар,
Но и стремленье, труд души упорный,
Сжигающий греховный тот пожар,
Что делает наш путь таким проворным.
Ты – зеркало, в котором отражен
Тот, кем я мог бы быть, но не сумел,
Тот, кем я быть ещё не осуждён,
Но кто избрать свой путь иной хотел.
И смысл жизни, кажется, сокрыт
В попытке взлететь, пусть даже без крыла,
В том вечном поиске, что сердце ждит,
Хоть путь его истерзан был дотла.
Мы ищем путь назад, или вперёд,
В обход системы, или прямо в бой.
Внутри горит надежды огонёк,
Что всё возможно изменить собой.
Не стать тобой, не быть подобным свету,
Что сам ты есть, бездумно и легко,
Но отыскать свою внутри примету,
Что отзовётся чистотой глубоко.
Ведь каждый падший ангел, каждый зверь,
Забывший небо, помнит тот полёт,
И эта память открывает дверь
К той трансформации, что сердце ждёт.
Мы учимся ходить, держать удар,
Смотреть на мир открытыми глазами,
Приняв свой путь, как неизбежный дар,
Чтоб стать другими, нежели мы сами.
И каждый шрам, что на душе сокрыт,
И каждый след от падения с высот,
Лишь добавляет нам незримый щит,
Чтоб выстоять средь жизненных невзгод.
Мы ищем смысл не в золотом убранстве,
Не в лоске форм, не в статусах пустых,
А в том, что скрыто в тонком пространстве
Души, среди страданий роковых.
Понять, что чистота – не дар небес,
А результат упорного труда,
Когда сквозь тернии и ворох стресс,
Мы рвёмся к свету, несмотря на года.
И эта жажда, этот зов души,
Вернуть себе утраченную высь,
Сильнее зла, сильнее всякой лжи,
Что в каждом вдохе шепчет: "Опустись!"
Мы ищем веру в завтрашний рассвет,
Когда туман рассеется над нами,
И каждый наш неискренний обет
Сотрётся вместе с тяжкими грехами.
Так рождается в страданье новый взгляд,
Способность видеть дальше, глубже, тоньше,
И тот огонь, что был когда-то свят,
Теперь горит ещё сильней и дольше.
И пусть к тебе я не могу прильнуть,
Как равный, чистый, незапятнанный душой,
Я знаю, что мой новый, трудный путь,
Ведёт к себе, к себе – такой другой.
И этот путь, он не зовёт обратно,
Он манит в будущее, где я смогу
Не просто быть, а быть таким, что внятно
Ответит всем, кто зрит мою врагу.
И может быть, не крылья мне вернуть,
А просто отыскать иной полёт,
Чтоб не стенать, а искренне вздохнуть,
И жить, смотря на неба синий свод.
И видеть мир не только чёрным, серым,
Но различать оттенки всех цветов,
Пройдя сквозь бури, став иным, матерым,
Освободившись от своих оков.
Твоё присутствие, как тихий зов,
Напоминает о той древней цели,
О том, что существует без оков,
Что люди часто прячут за панели
Своих страхов, сомнений и потерь,
Боясь признать, что сами виноваты.

Ты – ключ к той самой, потайной теперь,
Двери, что заперта судьбою датой.
Ты не судил меня, не бросил взгляд,
Наполненный упрёком или болью.
И этот факт, как благодатный клад,
Мне душу лечит, исцеляет волю.
Ты дал мне шанс, не словом, а собой,
Своим сияньем, чистотой безгрешной,
Понять, что даже в бездне роковой,
Есть отблеск жизни, радости безбрежной.
И я иду, пусть медленно, но вдаль,
Неся свой груз, но с верой в перемены.
Пусть не вернуть мне прежнюю мораль,
Но я могу сломать былые стены.
Я знаю, что никто не идеален,
И каждый носит свой незримый крест.
Но смысл в том, чтоб путь наш был реален,
Чтоб не бояться встать со всех протест.
И быть собой – вот высшая награда,
Пусть даже это трудно и болит.
И та мечта, что душу будоражит,
Однажды, может, в небо улетит.
Спасибо, что ты есть, что ты сияешь,
Не зная сам, какой ты даришь свет.
Что в каждом вздохе моём ощущаешь,
Тот поиск правды, что длиной в мой век.
И пусть мой путь тернист и очень долог,
И пусть ошибки множат мою грусть,
Твой образ – тот единственный залог,
Что я когда-нибудь вернусь.

***

Зря ты думаешь о смерти,
О холодном, застывшем дне,
Коль мельчайшие в мире тверди
Восстают, как солнце в окне.
Видишь, как сквозь трещины асфальта
Прут упорно тонкие ростки?
Это – жизни дерзкая альта,
Вопреки любой печали и тоски.
Она рвётся, шепчет, пробивает,
К свету тянет каждый свой листок,
Ни на миг о смерти не вздыхает,
Лишь впивает каждый влажный сок.

Зря ты смотришь в бездну сожалений,
Пока космос новые миры
Ткет из газовых и звездных прений,
Из бесшумной, древней мишуры.
Каждой вспышкой новой сверхновой,
Каждым пульсаром, что шлёт сигнал,
Он кричит о жизни, словно новой
Песней, что никто не записал.
Это грандиозное виденье
Захватит и закружит с собой,
Если лишь отбросишь предвкушенье
Встречи с безмолвием под серой землёй.

Разве это не важнее
Чьей-то собственной судьбы?
Несравнимо и древнее
Всех людских печальных мольбы.
Оглянись: вот капля росы
На былинке, будто целый мир,
В ней отражены небес полосы,
И галактик сказочный эфир.
В каждой пылинке – целая вселенная,
В каждом звуке – эхо дальних сфер.
Жизнь – она не точка переменная,
А поток бесчисленных химер,
Что реальность ткут без остановки,
Без оглядки на чужой испуг,
Без секундной, малой передышки,
Разрывая замкнутый свой круг.

Ты – свидетель! Вот твой дар и чудо,
Восприятия живой кристалл.
Видеть, как из ниоткуда
Новый смысл тихо восстал.
Как цветок, что тянется к рассвету,
Пробивая камень и гранит,
Не спешит поведать всему свету,
Что и он когда-то будет сбит
Ветром осени и зимним стужей,
Но до этого он будет жить,
Собирать нектар, под летним душем
Радоваться, петь и голосить.

Он не думает о вечной грани,
О грядущем, что придет потом,
Он вплетает свой узор в ткани,
Что зовется мироздания холстом.
Цель его – в сиянии момента,
В каждом лепестке, что расцвел.
Ты же – часть живого инструмента,
Что в себя вселенную впитал.
Не потеряно ни одно тлумаченье,
Что дарует этот странный мир.
В каждом шорохе, в ветров шептанье –
Глубины неслыханных сатир.

Зря ты думаешь о смерти,
О застывшей тишине,
Коль сквозь времени отверстия
Новый мир просветит в окне.
Каждый день – иное утро,
Каждый час – иной мотив.
Жизнь – не запертая будто,
А всегда вперед летит.
С каждой мыслью, каждым вздохом,
С каждым чувством, что внутри,
Ты вплетаешься в эпоху,
Что восходит из зари.

Знаешь ли, как в глубине сознанья,
В лабиринтах нейронных сетей,
Рождаются новые знанья,
Разгоняя тоску серых дней?
Эти вспышки – не просто процессы,
Это таинство, магия бытия,
Где из искры рождаются прессы
Мыслей, что формируют "Я".
Это "Я", что способно к познанью,
К восхищенью, к полету мечты,
К переосмыслению мирозданья,
К пониманию вечной красы.

Зря ты тратишь драгоценные мгновенья
На предвкушение небытия,
Ведь вокруг – безмолвные творенья,
Ждущие твоей руки, огня.
Ждущие, чтоб ты их разглядел,
Чтоб нашел в них скрытый смысл, ключи,
Чтоб их тайны тихо овладел,
И развеял грусти миражи.
В каждом камне, в травинке тонкой,
В отраженьи неба на воде,
В тихом голосе, в песне звонкой,
Есть свой собственный ответ тебе.

И пока твой дух еще не сник,
Пока сердце бьется, кровь течет,
Будь свидетелем, будь ученик,
Будь участник, что себя не ждет.
Смерть придет, когда настанет срок,
Неминуемо, как смена лет.
Но пока горит твой уголек,
Пусть он освещает дивный свет,
Что танцует в каждой точке мира,
В каждой мысли, что плывет рекой.
Это – истинная, вечная лира,
Что поет над нашею землёй.

######у.

Я говорил, что мне плевать, что безразлично,
Когда ты уходил, в рассветной тишине.
Мол, не горюй, всё это не типично,
И места нет тебе в моей судьбе.
Я прятал взгляд за маской ледяною,
И пальцы сжал в невидимый кулак.
Сказал: "Иди, не властвуешь душою",
А мир тогда рассыпался как мак.
Я говорил, что это просто вехи,
Что встречи наши – пыль, случайный дым.
Мои слова летели, словно эхо,
И рассыпались прахом золотым
На грудь мою, на сжатое дыханье,
Чтоб не вскричать, не выдать жар души.
Сквозь зубы цедил ложное признанье,
Что не зову, что не спешу.

Я говорил, что смех твой – просто звуки,
Что взгляд твой – блик, что тает на ветру.
И что разлука – это не любви разлуки,
А лишь возможность выбрать новую игру.
Я лгал себе, тебе, и всем, кто слушал,
Что нет в груди щемящей пустоты,
Что этот вихрь, что сердце моё рушил,
Не больше, чем бессмысленные сны.
Моя гордыня выставляла стены,
Мой страх себя растоптанным найти
Шептал: "Молчи! Пусть чувствуют измены,
Но не увидят, как пылает всё внутри".
Я был актёром в собственной трагедии,
Играя роль того, кто всё забыл,
Кто клятвы разорвал, как нить по следу,
Кто жил всегда, свободен был и мил.

А ты был больше, чем привычка, боль и радость,
Ты был дыханием, ритмом сердца, кровью в жилах.
Бездонной бездной, где нашла отраду
Душа, что прежде лишь в тенях блуждала.
Я помнил каждый шорох, каждый жест,
Твой голос тихий, смех, что грел морозы.
И как на ощупь, словно тайный квест,
Я собирал твои немые слёзы.
Я знал, что каждой клеточкой был твой,
Что без тебя — лишь призрак в этом мире.
Что этот мир, такой большой и злой,
Без наших рук — лишь жалкое повидло.
И эта связь, она не рвалась вовсе,
Она лишь глубже в сердце уходила,
Скрутившись крепко, будто злая осыпь,
И кровью из неё моя душа сочилась.

Я говорил, что встречи наши – лишь прохожих
Случайный взгляд, безмолвие теней.
Что ни к чему не привязал я ложе,
Что каждый раз был новым, не твоим.
Я строил крепость из фальшивых фраз,
Из равнодушия, что жгло меня внутри.
И каждый раз, когда гасило болью глаз,
Я погибал в безмолвной той игре.
Ведь каждый камень этой мощной кладки,
Что от тебя так бережно хранил,
Был вырван из живой моей загадки,
И душу рвал, и жёг, и бил.
Я выжег чувства, выскоблил признанья,
Перекроил себя на новый лад.
И на словах моё существованье
С тобою было без преград.

Но ночь приходила, и снимала маски,
Она шёпотом имя твоё звала.
И мир, что днём был полон смелой ласки,
Вдруг обернулся холодом без дна.
Я видел сны, где ты смеёшься рядом,
Где снова касались наши руки, взгляд.
И просыпался, раненый тем ядом
Из лжи, что сам насыпал в свой обряд.
Мне было больно, словно рвали жилы,
Когда слова срывались, лживы и пусты.
Но я молчал, и с силой жил,
В аду, где ты – источник светлоты.
И каждый раз, смотря на твоё фото,
Я говорил: "Ах, это просто снимок,
Забытый образ, чья-то мимолётность",
А сердце ныло, словно раненый родник.

Я говорил, что мне не важны письма,
Что сообщения – пустой набор из букв.
Что не читаю, пропускаю числа,
Что ты теперь лишь эхо давних мук.
Но каждый раз, когда экран мерцал,
Надеждой вспыхивал мой бледный лик.
И каждый раз, когда никто не звал,
Я умирал, как странник, что безлик.
_

И эта ложь, она легла на душу
Тяжёлым камнем, высекла следы.
Она меня с тобой совсем разрушила,
Оставив вместо нас одни лады.
Теперь я знаю – та цена за гордость,
За этот страх быть слабым, быть чужим,
Непоправима, как глухая пропасть,
Что разделяет нас в пространстве вековом.
И я стою, разбитый и усталый,
Среди руин несбывшихся надежд,
Твержу: "Мне плевать", но мир мой алый
Горит тобой, среди глухих невежд.
И если б мог я изменить хоть слово,
Вернуть тот миг, когда ты уходил,
Я б закричал, в тебе найдя основу:
"Не уходи! Я понял и в слова твои проник..."
Но я молчал и вот теперь расплата.
Ты ушёл, а мне, казалось, вроде бы плевать.
И эта ложь – моя навек заклята,
Её мне не простить, не разорвать.

***

Хранитель, чей удел — гореть без тлена,
Увидел Бога Тихого Конца.
Его душа не ведала обмена,
Не знала прежде мрачного лица.
Свет Неприкаянный — так звали в небе
Того, кто жизнь от гибели берёг.
Но он устал в своём извечном хлебе
Искать тепла среди чужих дорог.

Бог Смерти был печален и спокоен,
Он нёс в глазах веков застывших груз.
Не властный царь и не суровый воин,
А тот, кто жаждет самых хрупких уз.
Их первая беседа в поднебесье
Была полна прозрачной тишины.
В их странном и пугающем замесе
Две крайности навек сплетены.

«Мой свет — моё великое томленье, —
Промолвил Ангел, глядя в бездну глаз. —
Я жду лишь твоего благословенья,
Чтоб мой огонь навеки здесь погас.
Я вечность охранял миров движенье,
Но полюбил твой призрачный покой.
Моё святое, гордое служенье
Становится пред этою тоской».

Их встреча — как застывшие сады,
Где снег укрыл увядшие цветы.
Там нет живой и радостной воды,
Лишь очертанья вечной пустоты.
Бог Смерти руку медленно простёр,
Коснулся перьев белых и сухих.
И вспыхнул там невидимый костёр,
Сжигая блеск в мгновениях немых.

На крыльях проступила серой сыпью
Густая пыль и пепел прежних лет.
Так время льётся горькою испитью,
Меняя плоть на памяти скелет.
Слова любви — засохшие чернила,
Что на бумаге выцвели давно.
Их тайная, божественная сила
Пьянила их, как старое вино.

«Коснись меня, — шептал Хранитель нежно, —
Пусть каждый атом станет тишиной.
В твоих руках светло и безмятежно,
Я обретаю истинный покой».
Как сломанные стрелки на часах,
Что не покажут больше бег минут,
Застыл в его сияющих глазах
Последний, самый важный их маршрут.

Бог Смерти не скрывал своей печали,
Смотря на то, как вянет чистый дух.
Они вдвоём над бездною стояли,
Где голос жизни постепенно тух.
Как ржавчина на старых колоколах,
Что больше не зовут людей к мольбе,
Так Ангел таял в траурных узлах,
Вверяя жизнь своей иной судьбе.

«Ты весь из солнца, — Смерть ему ответил, —
Зачем тебе мой вечный, хладный дом?
Твой путь всегда был праведен и светел,
Но ты сгоришь под чёрным моим льдом».
Ангел сказал: «Твой холод — это близость,
Я не прошу спасать меня от тьмы.
В твоём конце я вижу не девизность,
А ту любовь, что заслужили мы».

Как воск, что сходит с пламени свечи,
Стекала жизнь в объятия Творца.
Они молчали в сумрачной ночи,
Не отрывая взгляда от лица.
Хранитель знал: его погубит пламя,
Что скрыто в каждом жесте и шагу.
Но он стоял, как брошенное знамя
На самом дальнем, мёртвом берегу.

Уже прозрачны сделались черты,
И крылья стали дымом в полумгле.
Но не было гнетущей пустоты
На этой грешной и святой земле.
Он улыбался в самый миг распада,
Теряя перья, словно старый сад.
Ему иной награды и не надо,
Чем этот тёмный и глубокий взгляд.

Он рассыпался в ласковых руках,
Как горсть песка, как призрачный туман.
Оставив свет в пустеющих мирах,
Рассеяв весь божественный обман.
Смерть бережно сжимает этот прах,
Где прежде Ангел трепетно сиял.
В его немых и горестных трудах
Настал финал, который он так ждал.

Хранитель пал, но в воздухе застыл
Его любви немеркнущий фантом.
Бог Смерти тихий пепел полюбил,
Своим его укрыв навек крылом.
Пусть плоть ушла под вечности пологи,
И в пустоту разверзлись небеса.
Для них двоих закончились дороги,
Умолкли все земные голоса.

Бог Тихого Конца глядит в ладони,
Где серая материя дрожит.
Он больше не сидит на вечном троне,
Он этот прах сильнее жизни чтит.
Закончен спор небес и преисподней,
Исчезли грани света и тени.
И нет теперь молитвы благородней,
Чем эти догоревшие огни.

Смерть чувствует, как сквозь его персты
Уходит память в звёздную кровать.
Там нет ни зла, ни лишней суеты,
Лишь право — бесконечно ожидать.
Он помнит всё: и вздох, и обещанье,
И как белел на мраморе ожог.
Их долгое и скорбное прощанье
В его душе оставило росток.

Пусть прах летит в холодный небосвод,
И замирает сердце у Творца.
Но этот пепел — верности оплот:
Ведь даже пепел помнит форму сердца.

Я не хочу домой

В ладони врос зазубренный скелет —
Мой ключ от клетки в вакууме комнат.
Там быт хранит навязчивый обет,
Который стены преданно исполнят.

Я не хочу в симметрию портьер,
Где тишина вгрызается в ключицы.
Домашний мир — технический барьер,
Мешающий сознанию лучиться.

Там в зеркалах — немой, чужой фантом,
Он заждался, чтобы учинить расправу.
Я не хочу в застывший этот дом,
Где жизнь на вкус — дешёвая отрава.

Пусть лучше ночь, как ледяной винил,
Шипит под шагом, путая маршруты.
Я дом, как кожу старую, сменил,
Чтоб не дарить покою ни минуты.

***

В час, когда фонарь мигает в три приёма,
И в стекло витрин стучит ночной туман,
Человек выходит с чувством незнакомым,
Словно в черепе завёлся таракан.

Он одёргивает галстук у зеркал,
Счёт в ресторане делит на троих.
Носит вежливость, как ветхий маскарад,
Чтоб не выдать грусть в глазах своих.

В парке листья сыплются на синий лёд,
Голуби клюют рассыпанный овёс.
Он кладёт ладонь на мокрый парапет,
Чуя, как в груди сворачивает трос.

Я веду себя как мразь - но ровно так,
Чтобы первый шаг к порогу сделал ты.
Я ломаю спички в пальцах, как дурак,
И глотаю остроту чужой вины.

Дождь стучит по кровле жестяным гвоздём,
Чей-то крик застрял в гортани этажей.
Я прощаюсь, не касаясь плеч - тайком,
В мокрой ткани зарывая нож свежей.

Провода гудят под тяжестью разлук,
Светофор мигает красным на посту.
Ты уйдёшь, не обернувшись - этот звук
Самый честный из придуманных простуд.

А в кармане — ржавый ключ от пустоты,
И часы показывают пять.
Я не добрый, это факт. И значит, ты
Будешь помнить, как умею я молчать.

Я, оказывается, второй год пишу свой ник неправильно.

***

Через густой и бархатистый мрак,
Что обволок меня со всех сторон,
Сползает холод, ощутимый как
Последний вздох, чей счёт определён.

Кровь на земле, впитавшая мой след,
Пятном растёт, темнея в тишине.
И в каждый миг мой угасает свет,
В предсмертном, леденящем полусне.

В груди тяжёлой давит острый груз,
Как будто камень, брошенный на дно.
И каждый вдох — томительный конфуз,
Что тянет жизнь из тела моего.

Пульс замедляет свой упрямый бег,
Удар за ударом, тихо, еле слышно.
Мой путь окончен, и настал тот век,
Когда уже ничто не станет лишним.

Лишь тишина, она вокруг царит,
Глубокой бездной поглощая звуки.
И эта бездна яростно парит,
Сжимает тело в нестерпимой муке.

Рассудок путает реальность, сон,
Плывут картины, образы летят.
Мой мир сужается, и словно заслон
Стенает разум, отступая вспять.

Озноб сковал, пронизывая плоть,
И каждый нерв трепещет в тишине.
Я здесь один, ничто не превозмочь,
В своём последнем муторном огне.

Взор затуманен, видится едва,
Лишь чернота, что грани растворяет.
И на последнем издыханье слова,
Мой дух в небытие уже шагает.
——
Ой всё, мне лень, задумка была в том, что лирический герой перед тем, как погибнуть, увидел своего умершего друга, но он понял, что единственный способ пойти с ним - сдаться. Но считайте именно этот стих законченным, потом перепишу в полную его идею.

В соответствии с политикой моего канала, я не могу использовать нецензурную лексику. Поэтому хочу предупредить вас, что я устал и буду писать реже, как сюда, так и в личные чаты. 😌

***

Я любил тебя так сильно,
А ты меня забыла.
Пролилась слеза бессильно,
И любовь твоя остыла.

Замело пути-дороги
Холодом и льдами.
Мы теперь чужие боги
С разными судьбами.

Пусть теперь другие руки
Греют плечи в полумгле.
После горечи разлуки
Я один на всей земле.

Но сквозь годы и туманы,
Если вспомнишь обо мне, —
Заживут былые раны,
Улыбнусь тебе во сне.

***

В воздухе витает звон,
Что-то нежное зовёт.
Может, это просто сон,
Или так душа поёт.

И распустилось, словно миф,
Непонятный лёгкий цвет.
Будто кто-то, оживив,
Шлёт безмолвный свой привет.

То цветение, как жар,
И не ясен его дар.

Решил так:
1. Стихи и произведения будут, но редко.
2. Примкнул к эдиторам, потому что мне нравится, что с каждым видео выходит лучше.
3. Дальше еще не придумал.

***

Там, где рассвет дышал свинцом,
И каждый вздох казался кражей,
Мы шли единым образцом,
Забыв о собственной пропаже.

Клялись в молчании одном,
Делили кров, глоток из фляги,
И каждый шорох за спиной
Был знаком верности и отваги.

Но там, где мерк огня багрянец,
Где стон сквозь пыль едва пролёг,
Один прервал свой странный танец,
Оставив след на свой пустой порог.

Застыли те, кто пал ничком,
Не слыша шаг, знакомый прежде.
И боль накрыла кулаком
Остатки призрачной надежды.

Не вражий выстрел сердце жжёт,
Не лезвие в кровавом дыме.
А то, что собственный оплот
Рассыпался под тем же именем.

Не лязг металла, не свинец –
А холодок, что лёг под кожу.
Тот, кто клялся пройти конец,
Стал эхом, что на боль не схожий.

И раны вражьи, пусть болят,
Со временем теряют остроту.
Но этот след, как страшный яд,
Пронзает насквозь пустоту.

P. S. Решил написать об одной не слишком распространённой теме, как предательство в бою: для военных ветеранов тема «своего», который струсил, предал или бросил раненых, часто тяжелее темы смерти врага. Не знаю, получилось ли.

***

И мы снова молчим, перекрестие пустых дорог,
Где асфальт заменила слежавшаяся паранойя.
Ты всё ищешь улики, я — воск, расплавленный в срок,
Но мы оба — расходный материал этого боя.
Ты просишь: «Доверься фактам, вскрой это дело»,
Но твой скальпель дрожит, когда ветер гудит за стеною.
Мир — это кукольный дом, а мы держим сцену,
Споря, кто из нас двоих стал тенью второю.
Скепсис — это стерильный бинт на гниющую язву,
Вера — это удар током по оголенным нервам.
Я видел туман, принимающий четкую форму,
Как призрак того, кто считал себя в этом деле первым.
Они шьют облака, как дешевую вату,
Они сеют дожди, чтобы смыть отпечатки.
Я чувствую в воздухе горечь, тоску и утрату,
Пока ты разбираешь на атомы вечные прятки.
И в этих твоих записных, оплавленных страхом блокнотах
Я вижу не числа, а крик «Я ничего не понимаю».
Мы ищем ответ в разорванных в клочья высотах,
Но небо молчит, пустоту в телескопы вжимая.

***

Пусть время осыплется мелкой и едкой золой,
На стыке миров дыхание гаснет в бессилье.
Залей мои вены тягучей и черной смолой,
Печалью, как воском, даруя покой или крылья.
В подвалах сознания не слышен прибой,
Где мысли смыкаются в тесном кольце,
Я стану лишь тенью, покорно ведомой тобой,
С печатью забвения на побелевшем лице.
И страхом, что в гулкой, слепой пустоте неизменен,
Пропитай каждый атом, пока не остынет костер.
Мир — это зал, что велик, бесконечен и темен,
Где каждый из нас лишь случайный актер.
Здесь нет ни имен, ни заслуг, ни былых очертаний,
Лишь холод, струящийся сквозь неживую гранитную плоть.
Мы вышли за грань ожиданий и горьких терзаний,
Где некому нас осудить и уже нечего колоть.
Укрась этот мрак, где мы оба — прозрачное «нечто»,
Где стерты границы веры и мертвых надежд.
Набрось на плечо тишины ледяное пальто,
Сквозь прорехи которого виден оскал побережий.
Твое ремесло — это иней на сломанных пальцах,
Симметрия боли и строгость замерзших озер.
Мы в этом пространстве — лишь пара забытых скитальцев,
Что тщетно пытаются вспомнить свой общий узор.
Застынь над холстом, где зияет отсутствие света,
Своим ледяным мастерством высекая черты.
Здесь нет ни вопросов, ни даже намека ответа,
Лишь медленный ужас зеркальной и злой пустоты.
Ты лепишь из вакуума формы, что режут ладони,
Ты чертишь на коже маршруты к началу конца.
И в этом беззвучном, торжественном, вечном каноне
Мы ищем впотьмах отражения чужого лица.
Пролей эту горечь, как старое, терпкое масло,
В те ниши, где прежде пульсировал жизненный ток.
Смотри, как последняя искра в колодце погасла,
И как превращается в камень последний росток.
В твоем ремесле нет тепла, нет пощады и фальши,
Лишь честная поступь великой, немой мерзлоты.