Я схожу с ума.

В комнате пахнет озоном и старой бумагой,
Стены сжимаются, словно картонный капкан.
Я наполняю чернильницу мнимой отвагой:
Я пишу эти строки кровью, но у меня нет ран.
Просто внутри прорвало невидимый клапан,
Жизнь утекает на белый, нетронутый лист.
Мир за окном кем-то черным до дыр исцарапан,
И горизонт, как сожженная пленка, зернист.

Я потерял ориентацию в длинных пролетах,
Там, где плафоны мигают, предвещая финал.
В странных, цикличных, безумных своих поворотах
Вчера я встретил себя в коридоре, он улыбнулся и сказал:
«Не торопись, всё равно не найдешь здесь выхода,
Мы - это эхо в пустом и немом барабане».
Я не нашел в его взгляде ни капли испуга,
Лишь отражение дна в закипающем чане.

Время застряло в часах, как заржавевший небосвод,
Звуки кукушки похожи на бешеный крик.
Дом мой теперь не убежище, а призрачный город,
Где каждый шорох под сердце иголкой проник.
Секундная стрелка дёргается, как в конвульсиях,
Ритм её рваный мешает мне правильно жить.
В этих бессмысленных, медленных, жутких пульсиях
Жаль, её нельзя просто взять и навек пристрелить.

Память играет со мною в жестокие прятки,
Я за порогом оставил ключи от себя.
Мир развалился, остались одни опечатки,
Я существую, реальность на части дробя.
Я вышел на минуту, а вернулся через год.
Стрелки застыли, как в старом немом кино.
В холодильнике всё сгнило, но я не ел три дня.
Голод забыт, мне теперь уже всё равно.

Тихое эхо доносится из-под подушки,
Череп вибрирует, словно пустой стадион.
Слышишь? Они расставляют свои ловушки,
В каждой извилине строится новый район.
Мысли, они как муравьи под черепом. Я слышу, как они бегают,
Ищут лазейку, чтоб вырваться в этот туман.
Их миллионы, они ничего не ведают,
Кроме того, что хозяин их - просто обман.

Зеркало в ванной покрылось налётом и гарью,
Вместо лица очертаний неясных изгиб.
Я становлюсь безымянной и мелкою тварью,
Тем, кто в сетях своих собственных мыслей погиб.
В бездне забвенья душа моя тихо управилась,
Прошлое тает, как в жарком камине угли.
Я забыл своё имя. Помню только, что оно мне раньше нравилось,
Но эти звуки бесследно в болото ушли.

Тени танцуют на трещинах пыльных обоев,
Кто-то незримый ведет за мной вечный надзор.
Нет мне покоя, и нет мне в палатах покоя,
Кровь застывает, рисуя на стенах узор.
Дверной косяк треснул, в щель видно, как кто-то стоит и смотрит.
Я замираю, боясь шевельнуться, как вор.
Страх ледяной по спине, как по клавишам, бродит,
Но я смотрю, и там только пустой коридор.

Что-то меняется в самой моей сердцевине,
Рвется материя, клетки меняют состав.
Я растворяюсь в холодной и липкой рутине,
Чувствуя, как разрушается мой костный остов.
Кожа зудит изнутри. Мне кажется, там, под кожей, уже не я.
Там созревает иное, чужое зерно.
Я лишь чехол, я лишь хрупкая, злая броня,
То, что внутри, смотрит в мир через плоть-волокно.

Комната стала могилой для всех ожиданий,
Старый прибор на столе превратился в скелет.
В этом пространстве немых и пустых истязаний
Телефон молчит уже месяц, его больше нет.
Но в тишине, где надежда давно задохнулась,
В час, когда холод к самому сердцу прильнул,
Трубка от пыли внезапно внутри содрогнулась:
Но сегодня утром он хрипло и зло кашлянул.

28, 31, 31, 30.

Последний вздох зимы тяжел и светел,
Февраль застыл на финишной черте.
Он всё, что мог, в метелях заприметил
И растворился в белой пустоте.
Двадцать восьмое. День на грани тени,
Где лед в груди скрывает сердца стук.
Здесь смерть зимы - не траур, а ступени,
Освобожденье от холодных пут.
Вчера еще - безмолвие и иней,
Сегодня в воздухе предчувствие греха:
Того, как жизнь из черно-белых линий
Напишет первые, несмелые стиха.
Конец пути, но в этом увяданье
Сокрыт зародыш буйного огня.
Февраль уходит, дав нам обещанье,
Что смерть зимы - есть утро жизни дня.
Стекает снег слезой в ладони пашен,
Земля нага, изранена, жива.
И этот переход совсем не страшен -
Так старый холст берет в себя цвета.
Здесь жизнь и смерть сплелись в одно объятье,
Февраль - алтарь, где гаснут холода,
Чтоб из его разорванного платья
Взошла зеленая, безумная звезда.

Прощай, весна, твой срок уже отмерен.
Тридцать первое мая - и цветут сады.
И каждый лист, что был вчера неверен,
Теперь окреп чтоб дать плоды.
Уходит нежность первых озарений,
Уходит трепет юных, хрупких гроздь,
На смену робкой и немой сирени
Идет июнь - полноправный гость.
Это граница между «стать» и «быть»,
Где юность года в зрелость переходит.
Весна спешит последнюю нить довить,
Пока заря за горизонт уходит.
Май затихает в сумерках янтарных,
Он отдал всё: и сок, и аромат.
В его садах, торжественных и парных,
Уже звучит созревший, летний лад.
Мы на мосту, под нами буйство красок,
Над нами небо, синее до слез.
Мир сбросил ворох мартовских повязок
И вырос в полный рост среди берез.
Последний день - итог весенней неги.
Завтра жара, страдание и труд.
Но в эту полночь, в этом быстром беге,
Мгновенья жизни вечностью замрут.

Тридцать первое августа, горький запах
Полыни, яблок и сухой травы.
Лето уходит на кошачьих лапах,
Склоняя медь усталой головы.
Еще тепло, еще сияет море,
И солнце греет, словно навсегда,
Но в небесах, в их выцветшем просторе,
Уже дрожит холодная звезда.
Это черта, конец великой неги.
Последний шанс согреться впрок, на год.
Мы словно птицы в тягостном нобеге,
Что смотрят вдаль, где осень их зовет.
Здесь каждый вздох пропитан расставаньем,
Здесь каждый луч как прощальный жест.
Лето горит торжественным венчаньем,
Но на холсте уже немой протест.
День догорает, в золоте и бронзе
Застыл закат, не в силах уйти в тень.
Всё, что сбылось, теперь застынет в прозе,
Оставив в прошлом этот жаркий день.
Август уходит, двери затворяя,
Сложив в корзины спелые дары.
Мы остаемся, лето провожая,
До новой, неизведанной поры.

Тридцатое ноября, порог забвенья.
Последний лист сорвался и затих.
Здесь время замедляет теченье,
Слагая хмурый и суровый стих.
Осень мертва, ее былое злато
Растоптано в грязи и в серых снах.
Земля застыла, холодом объята,
С немым вопросом в выцветших глазах.
Это финал - граница тьмы и света.
Конец дождей и сумрачных аллей.
Уже не ждем ни ласки, ни ответа
От голых, обескровленных полей.
Ноябрь смывает памяти остатки,
Он чистит мир для белого холста,
Чтоб в декабре, в торжественном порядке,
Воскресла вновь былая чистота.
Последний час, за ним - зимы дыханье,
Морозный сон и тишина снегов.
Природы великое самоотреканье,
Сброс всех одежд и всех земных оков.
Мы ждем зимы, мы ждем того покоя,
Чтоб круг замкнуть и снова умереть…
Чтоб через миг, февральскою порою,
Опять из смерти в жизнь посметь смотреть.

Четыре дня, четыре точки круга.
В них пульс времен и сердца вечный такт.
Они ведут, сменяя друг друга,
Свою игру, таинственный контракт.
Конец - в начало. Смерть - в рожденье снова.
Февраль и май, и август, и ноябрь
Они звучат как вечности основа,
Как бесконечный жизни календарь.

P.S - мне кажется, что стих не очень хороший. Ну есть в нем недочёты.

С 23 февраля, йож.

Твой голос - импульс в мертвых проводах,
Он бьет током, он требует: «Жить!».
Ты видишь смысл в движении и годах,
Пытаясь эту реальность прошить.
Ты повторил это дважды, как в такт,
Как бит, что качает пустые дома.
Для тебя это просто физический факт,
Для меня - бесконечная, белая тьма.

Я не отвечу, зачем нарушать
Этот вакуум, свитый из пыли и роз?
Ты учишь меня, как глубоко дышать,
Не видя, что я - лишь набор цифровых полос.
Я не скажу, что хочу уйти в ноль,
Что жажду нажать на «delete» и «reset».
Моя тишина - это высшая боль,
В которой ни звука, ни выхода нет.

Короче, расклад таков, что я лор Фрайзена буду раскрывать через стихи, потому что захотелось.

Мне бесконечно жаль, что жребий пал кривой,
Что этот тесный кров делю я лишь с тобой.
Одна на двух - броня, одна на двух - тюрьма,
Где в самый ясный день сгущается зима.
Мне жаль, что нам дано одно лишь полотно,
И в нем сплелись в узлы и свет, и тьма в одно.
Ты заставляешь плоть мою гореть в огне,
Твой голос, как набат, гудит в моей спине.
Ты тянешь нити жил, как злой кукловод,
И каждый твой каприз - мой личный эшафот.
Ты заставляешь каждый нерв дрожать от боли,
Лишая права на остатки слабой воли.
Когда хочу молчать - ты требуешь кричать,
На мысли чистые кладешь свою печать.
Я жажду тишины, прохлады и покоя,
А ты внутри кипишь, ведя меня на бойню.
Мы заперты внутри, как в клетке два врага,
Где каждая слеза - как в сердце кочерга.
Дрожат мои ладони от твоих страстей,
Я слышу хруст своих же собственных костей.
Ты тратишь мой ресурс, сжигаешь мой запас,
Глядя на этот мир из глубины моих же глаз.
Мне жаль, что мы растем из общего корня,
И я гашу твой гнев, а ты ешь меня.
О, если б я сорвать мог эту оболочку,
И в нашем споре вечном поставить сразу точку!
Но нож, что в плоть войдет, чтоб выпустить тебя,
Погубит в тот же миг и грешного меня.
Тебя не разделить, не вырвать, не прогнать,
Мне суждено с тобой одною кожей спать.
Ты - вирус в ДНК, ты - тень в моем зрачке,
Зажатое клеймо в моем же кулаке.
Мне жаль, что мы сплелись в один тугой клубок,
Где каждый твой рывок мой смертный приговор.
Один на двух - скелет, одна на двух - беда,
В одной тюрьме с тобой я заперт навсегда.
Ты не из памяти пришел, не тень былых обид,
Ты - новый код, что в клетках втайне спит.
Ты не ошибка прошлого, ты - будущий финал,
Который я в себе неосторожно воспитал.
Ты - эволюция, чей шаг неотвратим,
А я - лишь топливо, что станет дымом густым.
Ты строишь свой каркас на хрусте моих жил,
Тебе не важно, как я раньше жил.
Где были чувства - там теперь холодный ток,
Ты выпиваешь каждый мой живительный исток.
Ты заменяешь атомы, меняя суть и вес,
Во мне идет пугающий, стремительный процесс.
Я чувствую, как гаснет мой привычный взор,
Ты выжег в нем свой собственный узор.
Мои мечты тебе - пустая шелуха,
Ты создаешь свой мир из моего же праха и греха.
Ты - совершенный хищник, я твоя среда,
Из ран моих течет не кровь, а «новая» вода.
Ты пожираешь мысли, память и черты,
Чтоб из этой бездны вырос только ТЫ.
Я - временный приют, я - дряхлый, старый кокон,
Где свет души моей почти уже заштопан.
Ты обновляешь плоть, сдирая слой за слоем,
Смиряя мой протест тяжелым, мертвого покоем.
Мне жаль, что я лишь почва для зерна,
Чья жажда выжить - холодна и беспредельна.
Ты - завтрашний хозяин, я - лишнее вчера,
Закончилась моя короткая и глупая игра.
Ты вытеснишь меня, заняв мой трон и дом,
И станешь новым «Я» в обличии чужом.
Один на двух - скелет, но ты его дробишь,
Внутри меня ты властвуешь и злишься, и кричишь.
И когда ты доешь мой последний слабый вдох,
На пепле моего «я» взойдет твой новый бог.
Тюрьма падет, когда ты станешь мной в конце,
С застывшей маской смерти на моем лице.
Ты не из памяти пришел, не тень былых обид,
Ты - новый код, что в клетках втайне спит.
Ты не ошибка прошлого, ты - будущий финал,
Который я в себе неосторожно воспитал.
Ты - эволюция, чей шаг неотвратим,
А я - лишь топливо, что станет дымом густым.
Ты строишь свой каркас на хрусте моих жил,
Тебе не важно, как я раньше жил.
Где были чувства - там теперь холодный ток,
Ты выпиваешь каждый мой живительный исток.
Ты заменяешь атомы, меняя суть и вес,
Во мне идет пугающий, стремительный процесс.
Я чувствую, как гаснет мой привычный взор,
Ты выжег в нем свой собственный узор.
Мои мечты тебе - пустая шелуха,
Ты создаешь свой мир из моего же праха и греха.
Ты - совершенный хищник, я твоя среда,
Из ран моих течет не кровь, а «новая» вода.
Ты пожираешь мысли, память и черты,
Чтоб из этой бездны вырос только ТЫ.
Я - временный приют, я - дряхлый, старый кокон,

Где свет души моей почти уже заштопан.
Ты обновляешь плоть, сдирая слой за слоем,
Смиряя мой протест тяжелым, мертвого покоем.
Мне жаль, что я лишь почва для зерна,
Чья жажда выжить - холодна и беспредельна.
Ты - завтрашний хозяин, я - лишнее вчера,
Закончилась моя короткая и глупая игра.
Ты вытеснишь меня, заняв мой трон и дом,
И станешь новым «Я» в обличии чужом.
Один на двух - скелет, но ты его дробишь,
Внутри меня ты властвуешь и злишься, и кричишь.
И когда ты доешь мой последний слабый вдох,
На пепле моего «я» взойдет твой новый бог.
Тюрьма падет, когда ты станешь мной в конце,
С застывшей маской смерти на моем лице.

***

Я помню тепло его рук и неровный почерк,
Но мир превратился в набор ледяных многоточий.
Я бьюсь в эти двери, я требую фактов и чисел,
Но каждый ответ лишен даже тени смысла.
В архиве, где пахнет озоном и пылью веков,
Меня принимают в кольцо электронных оков.
Экран монитора мигает зловещим пятном,
Сжигая мосты между «прежде» и «горьким потом».
Чиновник молчит, и в груди застывает звено,
Когда я читаю: «Существование не подтверждено».

Меня лихорадит. И я в лица прохожих вглядываюсь,
В безумную схему потерь постепенно вкладываюсь.
Я помню улыбку! Я помню разлет этих глаз!
Но мир выставляет холодный, сухой отказ.
Я сунул им фото — на нем еще краски живы,
Но в папках системных — лишь сбои и ложные гривы.
Там нет ни фамилии, ни документов, ни черт,
Как будто стерли всё то, чем я был так верн.
И в горле комком застревает мой выдох и всхлип,
Когда в протоколе я вижу технический тип:
«Личность не установлена» - смертный приговор
Тому, кто был светом, входя в мой пустой коридор.

Я пальцами, ставшими вдруг непослушной лозой,
Набрал этот номер, умывшись горячей слезой.
Я ждал: ну ответь же! Хоть шорох, хоть вздох, хоть гудок!
Но ток зарычал, подбивая печальный итог.
Там нет больше дома, там нет никого за стеной.
Лишь статика бьется в динамик, как зверь под луной.
И голос машины — стерильный, как скальпель врача —
Рубил мою веру, жестоко и с хладного плеча.
В висках застучало, и разум почти негодует:
«Данного номера не существует».

Я сел на асфальт, город мимо летел и гудел,
А я задыхался в границах назначенных дел.
Я — тайный хранитель того, чего «нет» и «не будет»,
Единственный, кто в этой пустоши всё же не судит.
Мир вычистил файлы, мир выровнял все чертежи.
Но как мне в этой стерильной пустыне прожить?
Где память — улика, а боль — лишь системный каприз,
Где всё, что любил я, сорвалось стремительно вниз.
И в сводке вечерней, в разделе немой неизвестности,
Я снова читаю: «Пропал без вести».

Не он, не она, это я в этой фразе тону.
Меня придавило ответами к самому дну.
Я здесь, я свидетель, я помню! Я всё еще верю!
Но мир запер к правде последние, ржавые двери.

С восьмым марта!

Админ обленился, он больше не пишет стихи каждый день.

***

Стой, не шагай, остынь и оглянись.
Ты на краю, а дальше - только копоть.
Тебе плетут: «Да ладно, это жизнь,
Зато какой бесценный будет опыт».

Но «опыт» этот - липкая смола,
Она не смывается ни мылом, ни годами.
Пока твоя душа ещё светла,
Не становись подобием с тенями.

Не пересекай черту, где чистое становится грязным,
Где совесть продают за медный грош.
Там мир становится гнилым и безобразным,
И сам себя ты в нём не узнаёшь.

Один лишь вдох той вони и пропал,
И честность станет лишнею обузой.
Ты слишком дорог, чтоб ты так упал,
Став чьей-то тенью, пешкой или грузом.

Пойдём отсюда. Выбрось этот яд.
Твоё «нельзя» - сейчас твоя свобода.
Пускай другие в ту помойку лезут в ряд,
А ты... ты из другого, парень, рода.

***

Провожая закат над остывшей рекой,
Птицы чертят косые штрихи.
В небе - серый свинец и холодный покой,
И ложатся на сердце стихи.

Улетают на юг, оставляя в тиши
Опустевшие гнёзда и сад.
Это тихая грусть одинокой души,
Что не может вернуться назад.

Крик прощальный звенит в ледяной пустоте,
Разрывая туманную нить.
Мы мечтаем о воле, о светлой мечте,
Но не в силах свой плен изменить.

Крылья режут туман, унося за собой
Всё, что грело коротким теплом.
Остаётся лишь пепел и ветер сырой
За закрытым и тёмным окном.

Замерзает земля, гаснет солнечный блик,
Тень ложится на мокрый порог.
Только в памяти бьётся тот птичий язык -
Светлой грусти немой монолог.

***

Над миром, зажатым в стальные тиски из границ,
Где в карту впиваются черные стрелки штабов,
Мы просто хотим видеть свет из-под детских ресниц,
А не отсвет пожаров и тени тюремных столбов.
Отец поправляет в кроватке ночной балдахин,
И сердце его замирает от каждого эха:
Неужто опять среди мирных и сонных долин
Прокатится гром не грозы, а военного цеха?

Мы - «маленький люд», мы заложники цифр и долгов,
Нас судят по строчкам, придуманным в душных домах.
За неосторожное слово, за поиск богов,
Нас прячут в бетон, оставляя лишь горечь и страх.
Мы скованы пеней, кредитом и вечным «нельзя»,
Бессильны пред властью, что мерит людей на убой.
Но разве для этого крутится наша Земля,
Чтоб каждый второй становился для власти «мишенью» и «слугой»?

Как можно поверить, что мир достигается взрывом?
Что в пламени бомб расцветает когда-то покой?
Там, за горизонтом, под тем же небесным разливом,
Смеется ребенок и тянет ладошку к другой.
Там точно такая же мать не смыкает глаза,
Там точно такой же старик ищет крохи тепла.
Неужто не видно, что общая наша слеза
Смывает границы, которые ложь провела?

Нам шепчут с экранов: «Они - это корень всех бед»,
Рисуют врага, чтоб оправдать свой холодный расчет.
Но ненависть - это лишь яд, а не яркий рассвет,
Она не спасает, она лишь к могилам ведет.
Народы не ищут траншей, не желают руин,
Нам нужно лишь солнце, и хлеб, и немного любви.
И если есть Бог - Он для каждого в мире один,
И нет Ему дела до споров на мертвой крови.

Он видит не флаги, а трепетный, искренний пульс,
Он слышит молитвы на сотнях чужих языков.
Ему безразличен имперский, карающий курс,
И звон орденов, что дороже и крепче оков.
Мы созданы быть продолжением нежной мечты,
Мы жаждем ладони коснуться, а не кулака.
Зачем же сжигать за собою живые мосты,
Пока еще верит в спасенье людская рука?

На стене висит лицо, старое, в морщинах,
Как карта пройденных дорог, где нет ни стычек, ни причин.
Оно молчит, оно всё знает, но слов не произносит,
Лишь в полумраке забытьем, как старый друг, уносит.
Уносит в прошлое, где были смех и боль,
Где каждый вздох рождал другую роль.
Но время стёрло имена, оставив только след,
И эхо тех времён, как будто нежный свет.

А где-то там, в кармане куртки, стынет пистолет,
Холодный, спящий зверь, что знает свой ответ.
Он ждал, он чувствовал, когда наступит час,
Когда рука дрожит, и страх сжимает нас.
Он видел лица, что полны ужаса и зла,
Он слышал крики, чья душа уже ушла.
Он – продолжение руки, безмолвный инструмент,
Когда теряется последний аргумент.

И вот, стоит мой друг, он сам не свой, не тот,
Чей смех звенел, чей взгляд был честен и живёт.
Его глаза – туман, в них отраженье страха,
И револьвер в руке, как вызов, как проклятье.
Он говорит: "Прости", но голос – лишь обрывок,
И в этом слове – боль, и раскаянье, и срыв.
Мы были вместе, шли одной дорогой,
Но вот теперь стоим, разделены тревогой.

По стенам брызги, словно арт-объект,
Невинная игра, что сказала вдруг обет
Забыть всё то, что было, что любили,
И только кровь, что на полу застыла.
Она – свидетель алый, жуткий знак,
Что не вернёшь назад, что путь уже был так
Короткий, страшный, как последний вздох,
И в этой тишине – лишь боли тихий рок.

Лицо на стене смотрит, всё так же недвижно,
А пистолет лежит, остыв, уже недвижно.
Мой друг исчез, как дым, как призрак, как мираж,
Оставив только след, свой ужасающий багаж.
И кровь на полу, как чёрная река,
Разделяет мир, стирает имена.
И только эхо слов: "Прости", "Мой друг", "Лицо",
И этот пистолет, что скрыл его самого.

Ты помнишь, друг, как мы мечтали о свободе?
Как ждали перемен, как жаждали погоды
Теплей, светлей, где нет ни зла, ни лжи,
Где лица светятся, и нет вокруг вражды.
Но что-то нас свернуло, сбило с верного пути,
И вот теперь стоим, не в силах всё пройти.
Ты достал пистолет, не думая о боли,
О той крови, что ляжет на твоей роли.

Лицо на стене, оно всё видит, всё поймёт,
Но не осудит, нет, оно лишь слёзы льёт.
Оно – свидетель, вечный, безмолвный страж,
Того, что было, что оставило багаж
Печали, боли, и вот этой крови,
Что на полу сейчас, как символ той любви,
Которая сгорела, превратилась в прах,
И в этом пистолете – лишь последний страх.

А я стою один, где раньше были мы,
Где смех звучал, где не было зимы.
Теперь лишь холод, тишина и пистолет,
И кровь на полу, как страшный, алый след.
И лицо на стене, оно моё теперь,
И каждый мой просчёт, и каждый мой пример
Ошибки, боли, что прошла через меня,
Но никогда не знал, что кончится так дня.

Мы были друзьями, помню, друг мой, как вчера,
Когда лучились взгляды, и не было игры.
Мы верили в добро, в людей, в мечты свои,
Но пистолет и кровь – они разрушили всё, пойми.
Лицо на стене – оно теперь моё,
Как зеркало души, что потеряло всё.
И я стою, смотрю на это всё вокруг,
И слышу эхо слов: "Прости, мой друг".

И в этой тишине, где воздух стал густым,
Я чувствую, как пистолет – мой новый гимн.
Не для стрельбы, нет, но как символ тех потерь,
Что произошли, и что не вернётся дверь
Назад, в ту жизнь, где были мы вдвоём,
Где пистолет не знал, где кровь не знала дом.
Где лица были чисты, где дружба – как гранит,
А не обломки прошлого, что память хранит.

Лицо на стене, оно теперь моя душа,
И пистолет – мой крест, что несу, едва дыша.
И кровь – моя вина, что растеклась по полу,
И друг – лишь призрак, что остался мне в нагрузку.
Я не знаю, как жить, когда всё стало так,
Когда прошлое – лишь боль, а будущее – мрак.
И этот стих – лишь крик, лишь отчаянный призыв,
Чтоб кто-то понял, как всё это тяжело, как жив.


P.S - фантазии не хватало, чтоб слова паразиты убрать.

***

Взгляни в окно ночное, где огни
Мерцают, словно россыпь мелких страз.
Там миллиарды судеб, и они
Проходят мимо, не касаясь нас.
Планета крутится, не зная тишины,
Вмещая в пульс и рокот, и покой.
Мы все друг другу будто не нужны,
Но связаны невидимой струной.

У каждого за дверью - свой алтарь,
Своя невысказанная, злая боль.
Один листает старый календарь,
Другой играет выцветшую роль.
Там в чьем-то сердце - выжженный пустырь,
А в чьем-то - лед, не тающий века.
У каждого - свой собственный псалтырь
И памяти тяжелая рука.

Кто в эту полночь плачет у стола,
Сжимая письма, что не отослал?
Кого обида намертво сплела,
Кто от борьбы бессмысленной устал?
Миллиарды шрамов, скрытых под сукном,
Миллиарды драм, запертых внутри.
Мы все молчим о чем-то об одном,
Сгорая потихоньку, как угли.

Но рядом, через стенку или дом,
Смеется кто-то, встретив свой рассвет.
И счастье там искрится серебром,
И кажется, что горя больше нет.
Младенца крик, объятья у костра,
Победы вкус, заветное «люблю»...
Жизнь так многообразна и пестра,
Даря удачу каждому рулю.

Но если смыть случайные черты,
Язык и веру, маски и цвета -
Мы все боимся бездны, пустоты,
И всех пугает финиша черта.
У всех течет под кожей алый сок,
И слезы одинаково горьки.
Мы все - песчинки, что несет поток
Огромной и стремительной реки.

Мы ищем свет в кромешной темноте,
Приюта ищем, теплоты руки.
В своей непостижимой наготе
Мы все-то дети, то лишь старики.
Художник, нищий, гордый властелин -
Нас всех когда-то мама родила.
Никто из нас не вечен, не один,
У всех душа когда-то расцвела.

Мы тянем руки к разным небесам,
Но просим об одном и том же мы:
Чтоб путь был милостив к нашим парусам,
Чтоб выйти поскорее из тюрьмы
Своих тревог, сомнений и грехов,
Чтоб нас коснулся кто-то и узнал.
Средь миллиардов судеб и стихов
Мы ищем тот же маленький причал.

Ты не один в печали, мой родной,
И в радости ты тоже не один.
Весь этот мир, безумный и земной,
Для всех - и раб, и властный господин.
Мы - отраженья в тысячах зеркал,
Мы - эхо слов, звучащих в унисон.
Кто б ты ни был, что бы ни искал -
Ты часть того, что видится как сон.

Миллиарды лиц, один огромный вздох.
Один на всех и холод, и уют.
И если кто-то в мире занемог -
В другом краю те струны запоют.

***

За окном - серый штиль, одинаковый день,
На обоях застыла привычная тень.
Мир застыл в равнодушье, в предвзятом кругу,
Я в реальности этой дышать не могу.
Она пахнет пылью, остывшим чаем,
В ней никто никого никогда не встречает
Так, чтоб сердце в груди разрывалось на части,
В ней нет жгучей беды и нет бурного счастья.

Но лишь кнопка нажмется и вспыхнет экран,
Разрезая немым электричеством план.
Там шумят океаны неведомых стран,
Там я рыцарь, изгой, полубог или странник.
Там в пиксельной дымке я сам - свой избранник,
Там меч мой остер, и цели ясны,
И краски ярче, чем лучшие сны.

Я смотрю, как в кино города догорают,
Как в великих сраженьях миры умирают.
Мне бы этот финал! Мне бы грохот комет!
Чтобы в небе зажегся немыслимый свет.
Пусть восстанут из праха, пусть вирус, пусть тьма -
Лишь бы это встряхнуло пустые дома!
Лишь бы выйти на улицу в гул тишины,
Где законы привычные больше не нужны.

Я мечтаю о крахе, о чистом листе,
О безумной, опасной, живой высоте.
Но кончаются титры. Замолк монитор.
И врывается в уши немой приговор:
Тихий шум холодильника, скрип половиц,
Бесконечный поток одинаковых лиц.
И на кухне капает ржавый кран -
Это мой настоящий, земной океан.

Эта скука - как медленный, вязкий песок,
Нажимает безжалостно нам на висок.
Нет драконов, нет зомби, нет ядерной мглы -
Только серые в комнате этой углы.
И становится больно от этой пустот,
Оттого, что жизнь - просто сумма хлопот,
Оттого, что герой, победивший богов,
Не нашел в этом мире своих берегов.

Я страдаю от тиши, от покоя и сна,
Мне застывшая серость в избытке дана.
И я снова ныряю в мерцающий плен,
Чтобы там не бояться своих перемен.
Киноленты, консоли - мой кокон и щит,
Пока сердце от скуки реально стонет и злит.
Я бегу от себя в этот глянцевый бред,
Потому что здесь смысла, кажется, нет.

Но в конце, когда гаснет последний пиксель,
Я останусь в тиши, один на один.
Мир не рухнул, не сдался, не выцвел,
Я - лишь зритель в плену своих же картин.
И эта тягучая, пресная боль -
За то, что я здесь играю не ту роль,
Что жду апокалипсис, глядя в окно,
Пока жизнь проходит, как злое кино.

Я лгал.

В багровом хаосе сплетений,
Где каждый звук - как острый нож,
В кругу безумных отражений
Я воздвигал святую ложь.

Ты верил в каждое движенье,
В тепло руки и ясность глаз,
Но это было лишь скольженье
В бездонный, призрачный экстаз.

Раскинув руки над бездною,
Я обнажаю суть свою.
Всё то, что звал ты чистотою,
Сгорело в пламенном строю.

Улыбка - шрам на тёмном лике,
И в алом шуме пустоты,
В моем беззвучном, страшном крике
Тонули все твои мечты.

Сорвались маски, гаснут свечи,
Финал предсказан был давно.
В словах, что рушат этот вечер:
«Я лгал»... Иного не дано.

***

В твоей ладони - юный день,
Что только начал путь восхода.
Не поддавайся вязкой тени,
Что крадёт силу у народа.
В тебе ещё сияет вера,
Как первый луч сквозь дымку утра,
И разум - чистая химера,
Свободная от пыльной мутры.

Не трогай грязь, что на пути,
Не пробуй привкус горькой бездны.
Успеешь всё ещё найти
В просторах, где ветра прелестны.
Не строй свой дом на зыбком дне,
Где каждый шаг - как взрыв гранаты,
Где нет покоя даже мне,
И где мечты - сплошные ваты.

Там, за чертой, где воздух сжат,
Где правит страх немой тиранией,
Заморожен искренний взгляд,
И прошлое - лишь горький бранник.
Там шепчут ложь, лаская слух,
Там обещают рай мгновенный,
Но забирают сердца дух,
Оставив пепел неизменный.

Зачем играть с огнём чужим,
Когда своя душа как пламя?
Не разменяй свой ясный гимн
На сумрак, что скребёт руками.
Оставь за дверью тот обман,
Что манит блеском показным,
Где вместо истинных всех стран -
Лишь пустыри, объяты сплин.

Не променяй свои мечты
На суррогаты, что так ловко
Стремятся в душу, как черты
В рисунке, ставшем вдруг неловким.
Твой выбор - это твой закон,
Твой путь - твой собственный узор.
Не дай ему замкнуть в полон
Чужих, разрушительных опор.

Пусть юность - хрупкое стекло,
И хочется порой рискнуть.
Но помни: то, что истекло,
Не возвратишь, сколь ни тянись.
Ты можешь строить новый мир,
Где ценность - свет, а не печать.
Не становись чужой игрушкой,
Учись летать, а не молчать.

И если кто-то скажет: «Слабо?»,
Не верь словам, что ранят в лоб.
Сила - в умении сказать: «Мне надо
Идти вперёд, где чист мой троп».
Твоя дорога - это ты,
Её рождаешь каждой мыслью.
Сберечь её - святой мотив,
И лучшей награды не сыщешь.

Было:

***

Я устал быть рядом, когда ты бежишь на перегонки судьбе.
Твой путь тернист, усыпан битым стеклом, в зловещей мгле.
Ты ищешь выход там, где только пустота, где нет тепла,
И раны множишь, словно это игра, жестока и зла.
Остановись хоть на часок и вспомни куда бежал сначало.
Зачем стремишься к финишу, где ждет одно лишь мертвяще начало?
Твой дух изранен, плоть истощена, в глазах лишь тень,
Зачем ты губишь то, что было дано, в столь светлый день?
Ну почему ты рвёшься туда раньше времени, пока не дано?
Ведь жизнь дается не для боли и мук, а как полотно,
Где можно краски яркие смешать, творить, любить, мечтать,
А ты лишь черным цветом норовишь все замарать, и умирать.
Я наблюдал, как ты себя терзаешь, в отчаянье слепом,
Как ищешь облегченье в боли, в мире чуждом, не родном.
Но помни, свет еще не угас, есть шанс все изменить,
И от безумной гонки этой навсегда освободить.
Я видел, как ты в пропасть мчишься, сгорая дотла,
Как тьма тебя окутала, будто в свои объятия взяла.
И знаешь, я устал смотреть, как гибнешь ты во мгле,
Как рушишь всё вокруг себя, в безумной этой мгле.
Я устал быть тенью рядом, когда ты падаешь вниз,
Когда не слышишь голоса, что просит: "Остановись!"
Я устал от этих ран твоих, от крови и от слез,
От крика, что в ночи звучит, как будто гром небес.
Мне надоело видеть, как ты себя казнишь,
Как душу на куски ты рвешь, и ей же мстишь.
Я больше не могу стоять и наблюдать в стороне,
Как ты горишь, как ты страдаешь, в этом адском сне.
Уйду, оставлю наедине, с безумием твоим,
Пусть тьма тебя поглотит, пусть станешь прахом ты и дымом.
Я больше не хочу быть рядом, с этой болью, с этой тьмой,
Ты выбрал этот путь себе, и я не буду больше твой.

Стало:

Ангел-хранитель, который устал.

Мои крылья осыпались пеплом, устали нести твою тень,
Я вечность молился за утро, но ты выбирал только плен.
Я устал быть заслоном, когда ты несешься в упор на ножи,
Наперегонки с самой смертью по тонкой и скользкой меже.
Твой путь - не дорога, а рана, укрытая битым стеклом,
Где каждый твой шаг отзывается в небе разгневанным льдом.
Ты ищешь спасенья в провалах, где нет ни тепла, ни лица,
И множишь свои пораженья, играя роль жертв и жнеца.

Остановись! Оглянись на исток, где прозрачна была твоя высь,
Вспомни, зачем эта искра в груди называлась когда-то «жизнь».
Зачем ты несешься к обрыву, где финиш - лишь вечный тупик,
Где вместо приветствий услышишь лишь собственный сорванный крик?
Твой дух - это сад разоренный, в нем выжжена каждая ветвь,
В глазах твоих - пыль и руины, в которых прописана смерть.
Зачем ты кромсаешь святое, что выдано было в кредит,
В тот день, когда солнце сияло, не зная подобных обид?

Ты рвешься за грань без билета, где время еще не пришло,
Ведь жизнь - это чистое поле, а ты в нем взрастил только зло.
Она подавалась как холст, где в лазури купались мечты,
Но ты окунул свои кисти в колодец густой черноты.
Ты мажешь по свету дегтем, кромсаешь живое сукно,
И в каждой попытке согреться ты видишь лишь скорбное дно.
Я видел, как ты задыхался в угаре своих катастроф,
Как строил тюрьму из обид, из сомнений и призрачных слов.

Я зашивал твои раны сияньем, а ты их опять раздирал,
Я грел твои руки дыханьем, а ты в них железо держал.
Ты ищешь покой в острых гранях, в чужом, ледяном забытьи,
Но в этой погоне за болью -лишь пепел в конце пути.
Я видел, как пропасть тянула к тебе свои руки-жгуты,
И как ты навстречу бросался, сжигая подпорки-мосты.
Я видел, как тьма тебя пила, смакуя твой страх и твой грех,
А ты принимал этот холод, как самый желанный доспех.

И знаешь… я тоже ломаюсь. Хоть я из эфира и звезд,
Я больше не в силах держать этот шаткий и рухнувший мост.
Я устал быть невидимым щитом, когда ты летишь под откос,
Когда ты не слышишь молитв моих, полных отчаянья слез.
Я устал от пульсации крови на бледных твоих запястьях,
От хрипа в ночи, когда ты разрываешь себя на запчасти.
Мне больно смотреть, как ты сам себе стал палачом и судьей,
Как ты вытравляешь из сердца всё то, что звалось чистотой.

Я больше не стану стоять у тебя за спиной в этот час,
Когда ты огонь свой тушил, чтоб он в бездне навеки погас.
Горю твоему я не лекарь, коль ты полюбил этот яд,
Пусть черные птицы над тропкой твоей в ожиданье кружат.
Я сложу свои крылья, я сброшу доспех золотой,
Уйду в ту синеву, что когда-то делить собирался с тобой.
Оставлю тебя. Пусть безумье твое станет домом и сном,
Раз ты не желаешь тепла в этом мире холодном, пустом.

Стань прахом и дымом, раз это - единственный твой идеал,
Я слишком долго над бездной тебя на руках удержал.
Ты выбрал финал, ты сам начертил этот траурный след.
Я больше не твой. В твоем мире отныне ангелов нет.

Отвечу на все вопросы публично.
1. «а ты целовался с мальчиками»
— Отличный вопрос, чтобы совершить коминг-аут на аудиторию, но я воздержусь от такой возможности.
2. «Здравствуйте, мистер Фрайзен. Имеете ли вы представление о понятие "преданность" и что оно значит для вас»
— Очень интересный вопрос, на самом деле, он режет больнее, чем лезвие бритвы. Для меня преданность - это не слово из словаря и не пункт в брачном контракте или трудовом договоре. Это тишина, это когда человек остается стоять на том же месте, даже когда гром гремит и фейерверки возможностей взрываются где-то в другой стороне. Преданность - это когда ты смотришь на недостатки человека, видишь его трещины, его самые темные подвалы, куда он сам боится заглядывать, и не отводишь взгляд, не морщишься. А просто берешь веник и начинаешь помогать выметать оттуда пыль, не спрашивая, откуда она взялась. Для меня это «инстинкт», ставший выбором, это когда часть твоей души уже намертво приварена к другому человеку или делу, и оторвать её можно только с мясом и смертельным кровотечением. Поэтому ты и не пытаешься отрывать, а ты просто живешь с этим. Не потому что «надо», а потому что по-другому ты уже не дышишь. Преданность - это добровольное ограничение собственной свободы ради того, чтобы кому-то рядом было чуть менее страшно идти по этой земле. И в этом ограничении, как ни странно, я нахожу самую большую волю.
3. «гле вф тдеи нвхожите🙁».
— Идеи можно найти хоть где: в фразе от прохожего, случайной шутке или недавно прослушанной песне. Главное иметь хорошую фантазию или правильно излагать свои мысли.
4. «какие времена года ты не любишь»
-Я не люблю лето и всей душой ненавижу сентябрь вместе с октябрем. Лето я не люблю только из-за климата в местности, да и из-за ненавистных мною воспоминаний когда-то, где я живу, то осень только из-за ненавистных моментов.
5. «Вы выключаете свет и идёте в спальню. Там никого. Это свобода или приговор?».
— Если бы я зашел в свою спальню, а там был бы кто-то другой, а не кот, то у меня будет инфаркт или я возьму пистолет.
6. «прощали то что нельзя простить и если да вы потом себе в глаза смотрели нормально?».
— Со временем ты просто устаешь ненавидеть. Это не прощение, это как если внутри что-то отгорает, становится пусто и холодно на том месте, где раньше кипело. Ты не говоришь «я тебя прощаю», ты просто перестаешь тратить на этого человека свою жизнь. И в зеркало смотришь не с гордостью и не со стыдом, а с усталой констатацией: «Да, было дело, но я живу дальше». А тех, к кому моя ненависть угасла, я навряд ли уже увижу. Поэтому и вопрос с прощением становится неважным - их просто нет в моем настоящем.
7. «как давно ты пишешь стихи? 😇»
— Именно, активно стихи я начал писать два или полтора года назад. А так я их пишу очень давно.
8. «КОКАЯ У ВАС ЛЮБИМАЯ ГРУППА»
— Я просто обожаю группу «Skillet». Слушаю их с семь лет, если честно. Но, а так, у меня очень много любимых групп, которые связанны с роком. Обычно, я не выбираю только группы, а выбираю песни.
9. «итанмарки тли ильчндреи?»
— Итандреи, ильямарки.