***

Всё вижу ясно, как в кино,
И свет зовет меня в окно.
Я чую запахи весны,
Но пленник я стеклянной тьмы.

***

Я немножечко болен. И лампа тускла,
Как будто во мне догорела свеча.
Квартира – мой панцирь, сырая и зла,
Где тени крадутся почти не дыша.

Потолок надо мною – как давящий груз,
На нем паутина, как тонкая нить.
И пыль на столе словно тихий союз
Забвенья и тлена, чтоб время убить.

Рука на диване – чужая совсем,
Как будто не мною она создана.
Движенья ленивы, без цели, без схем,
И воля угасла. Я выпит до дна.

Часы на стене – тихий, мерный тик-так,
Как будто отсчитывают мой закат.
И зеркало смотрит – в глаза просто так,
Не видя во мне ничего, кроме пятн.

Я чувствую, границы мои текут,
Как масло по скользкой и черной стене.
И тихо, спокойно, без криков и мук,
Растворяюсь я в этой душной тюрьме...

Бороться дальше нет уж сил,
Признать пора, что все напрасно.
Я столько слов ей говорил,
Но голос мой теперь безгласный.
--------–------------------
В душе моей тревога, словно стон,
Пытаюсь удержать её, как сон.
Я вижу, как уходит вдаль она,
И знаю, что надежда сожжена.

Скажи мне...

Скажи мне, а умирать – это больно?
Как гаснет свеча на ветру вольном?
Как тает снежинка в ладони горячей,
Как луч, уходящий за далью зрячей?

Быть может, то просто усталость глубокая,
Как после дороги дальней, одинокой.
Как будто прикрыл ты глаза на мгновенье,
Чтобы увидеть другое свеченье?

Возможно, то шорох листвы увядающей,
Где песня закончилась, тихо страдающе.
Без боли, без крика, без горечи жгучей,
Лишь вздох облегченья средь ночи дремучей.

А может, как птица, что в небо взмывает,
И крылья расправив, бесстрашно летает.
Забыв про земные оковы и муки,
В простор уносясь от тоски и разлуки.

Никто не расскажет, что ждет за чертою,
Лишь сердце предчувствует что-то иное.
Но верю я в то, что страдания кончатся,
И новая жизнь, может быть, начнётся.

Считалочка.

Раз – вставай, заря алеет,
Два – на смену кто успеет?
Три – станок уж воет злобно,
В этой жизни все подобно.
Четыре – пот ручьем струится,
Пять – никто не удивится,
Шесть – слова все словно льются,
Только лжи они коснутся.
Семь – в спине ломота ноет,
Восемь – кто тебе поможет?
Девять – палец вдруг зажало,
Кровь и стон, и слез немало.
Десять – завтра будет хуже,
Одиннадцать и гнев снаружи,
Двенадцать – ты навеки тут,
И спасения не найдут.

Я клялся...

Истерзан я вопросом роковым:
Ну, как же я дошел до состоянья,
Где стал себе я вдруг совсем чужим,
Предав заветы сердца в покаянье?

Я клялся быть иным, стоять стеной,
Пред бурей искушений и соблазна,
Хранить обеты данные душой,
Но в миг один душа вдруг стала грязна.

Не то чтоб светом я когда-то был,
И добродетель лилась через край,
Но кодекс свой, что кровью затвердил,
Разбил на части, словно старый грай.

И мучает теперь меня укор,
Что стал я тенью прежнего обличья,
Что сам себе я вынес приговор,
И нет во мне ни веры, ни величья.

И ищу я выход из оков,
Что сам на плечи с горечью воздвиг,
Но эхо слышу собственных грехов,
И каждый вздох – как будто крик.

***

На стене висит крест, а икона там в углу,
Словно ангел в тиши стережёт очаг и избу.
Свечи пламя трепещет и тихонько горит,
И молитва о близких с уст смиренно летит.

В полумраке мерцает лик святой, неземной,
Отражая надежду, и веру немой.
Крест распятия скорбный о прошлом напомнит,
О страданьях и муках, что мир наш наполнит.

Здесь покой и умиротворение царят,
От забот и тревог душу вмиг освободят.
Аромат ладана тонкий в воздухе плывёт,
И прощение Господне сердце жадно зовёт.

В этой комнате скромной, где вера живёт,
Защита от бедствий и благодать снизойдёт.
На стене висит крест, словно символ любви,
И икона в углу, свет надежды яви.

P.S - Я хотел написать что-то загадочное, но не получилось.

В другой вселенной...

В сплетенье нитей, в ткани мирозданья,
Где звезды пляшут в вихре расстоянья,
Иные судьбы, россыпь перемен,
Где эхо дружбы не уходит в тлен.

Пускай законы физики иные,
Там правят бал стихии неземные,
Пусть измеренья в танце исказятся,
Но нити дружбы в сердце сохранятся.

Не важно, кто мы в тех мирах иных,
Где путь тернист, где ждет неведомый нам стих,
И если даже облик наш изменен,
Дух нашей дружбы будет возрожден.

Мы сквозь туман столетий пролетим,
Сквозь космос лжи, сомнений и обид,
И даже если время все сотрет,
Наш верный союз новое найдет.

В любой вселенной, в хаосе времен,
Где б ни звучал судьбы суровый звон.
Мы встретимся опять, не сомневайся, друг.
В кругу таком, где нет ни зла, ни мук.

Причина моего отказа от этого проста: я не хочу этого делать. Также я не стремлюсь публиковать контент, который не соответствует духу этого канала. Если же я всё же решаюсь на публикацию такого формата, то сразу же или через время удаляю её.
О своей личной жизни я тоже не буду рассказывать, даже если меня об этом попросят. Это касается даже моего имени. У меня даже есть правило относительно себя на этом канале. Для меня это принципиальный вопрос.
Ответы на эти вопросы я не считаю щитпостами, это просто как рубрика «Вопрос – ответ».

Во-первых, стих немного отличается от других. Во-вторых, рифма просто жесть как хромает.

Разум — клетка.

Я смыл все черты, что навязаны были,
Оставив былое с остатками с пылью.
Сжигаю мосты, не жалея свечи —
От новой судьбы подбираю ключи.

Кем должен стать был — больше не хочу,
Я прошлые годы во тьме растопчу.
Жизнь начнётся снова, и теперь я другой,
За чистое завтра вступаю я в бой.

Пусть шрамы былого напомнят о том,
Как трудно сжигать свой разрушенный дом,
Но воля крепка, и не дрогнет рука —
Моя настоящая жизнь далека.

Я жил по линейке в тисках чертежей,
Средь душных границ и чужих рубежей.
Там каждый мой вздох был в шаблон заключён,
Я был в ту систему навек обречён.

Но стоило стены дотла разнести,
Как разум воздвиг баррикады в пути.
Он помнит оковы, он жаждет назад —
В привычный, проверенный временем ад.

Я крикнул: «Свободен!», но эхо внутри
Твердит: «На вчерашние шрамы смотри».
Бессонные думы — колючая нить,
Мешают мне просто и заново жить.

Прошедшее «я» — словно призрак в ночи,
Оно в лабиринтах сознанья кричит.
Пытается втиснуть меня в старый крой,
Пока я веду этот внутренний бой.

Рассудок не верит в рожденье с нуля,
Под новой ногой — всё та же земля.
Он травит сомненьем, он ищет подвох,
Чтоб каждый мой шаг был застигнут врасплох.

И пусть я другой, и мой меч обнажён,
Но разум — единственный, кто не сломлен.
За право дышать, а не просто существовать,
Я буду с собою всю жизнь воевать.

Но память — как въевшийся в поры пигмент,
Хранит каждый вздох, каждый горький момент.
Она не стирается — сколько ни три,
Её пульсация — ток мой внутри.

Я жаждал забвенья, как высший предел,
Чтоб разум во мне наконец опустел.
Но в этой стерильности нету дорог —
Забвенье лишь трусость, безликий порог.

Теперь оно сменилось жаждой огня,
Что выжжет всё слабое внутри меня.
Я больше не прячусь от тени своей,
Я цели ищу среди сотен путей.

Пусть память терзает, как острый клинок,
Я выучил накрепко каждый урок.
На смену забвенью пришла глубина:
Я знаю теперь, в чем моя новизна.

Сквозь гул тишины я нащупал маршрут,
Где смыслы, как звёзды, во мраке цветут.
Я больше не беженец из пустоты,
Я — зодчий, наводящий в завтра мосты.

Забвенье сменилось на дерзость творца,
Что пишет свой путь без начала-конца.

Я вырван из рамок. Я сам себе цель!
Минувшим оплачен мой нынешний хмель.
И вот, наконец, ощущаю сквозняк,
Прорвавший завесу, развеявший страх.
Распахнуты настежь забытые двери,
И сердце стучит, позабыв свои потери.

Смысл больше не ждет — он стремится вперед,
Где новый рассвет за собою зовет.
Забытое «я» — лишь обрывок былого,
И нет больше смысла в пути одноногом.

Упали оковы, как старая броня,
Что душу сковала, не дав ей огня.
Теперь лишь простор, лишь лазурная даль,
И ветер, несущий забытую быль.

Он шепчет мне имя, что прежде молчал,
Он зовет за грань, где я раньше не знал.
Где каждый мой вздох — это воля и честь,
Где новая сила мне подарена есть.

Уж нет больше прошлых, навязанных уз,
Лишь ветер свистит, разгоняя всю грусть.
Он манит в неведомый, яркий зенит,
Где новый я искренне и смело парит.

Теперь я готов, как орел, к высоте,
Оставив свой след на незримой черте.
И ветер поет мне припев новой эры,
Срывая с души старой жизни химеры.

Но в этой свободе холодный испуг,
Мир стал непривычно огромен вокруг.
Простор без разметки, без вех и перил
Я в этом раздолье свой дух затаил.

Боюсь незнакомца, что в зеркале скрыт,
Чей взгляд ледяной о тревоге твердит.
Я старую кожу содрал, как кору,
Но выживу ль я в эту злую пору?

Мне страшен размах моих собственных крыл,
Ведь раньше я в клетке полжизни прогнил.
Внезапная власть над своею судьбой
Опасней, чем самый неистовый бой.

Грядущее смотрит чернильным зрачком,
Где каждый мой выдох — под острым крючком.
Там нету подсказок, где берег, где дно,
Мне право на слабость теперь не дано.

А вдруг я — лишь хаос, сорвавшийся с цепи?
И нет маяков в этой дикой степи?
Страх будущего — это пропасть в упор,
Где совесть ведёт затяжной приговор.

Оковы упали, но шрамы горят,
Сомненья, как яд, в моем сердце кипят.
Я новый, я вольный... Но в этой тиши
Боюсь глубины своей новой душ

«Идеальный» мир.

Белый мрамор и отблеск лазурных небес,
Где в расчётах застыл каждый лист, каждый лес.
Мир, зажатый в тиски безупречных идей,
Где не слышно молитв и не видно теней.
Здесь покой возведён в абсолютный закон,
И реальность звучит, как отточенный звон.

Всё симметрия: жесты, слова и шаги,
Ни друзей, ни врагов — лишь круги и круги.
Алгоритмы судьбы прописали маршрут,
Где лишний вопрос - не тишина и уют.
Но за глянцем фасадов, в стальных шестернях,
Притаился невидимый, выжженный страх.

Ты пришёл из тумана, не помня имён,
Твоё сердце — как искры былых похорон.
Этот мир слишком правильный, слишком немой,
Он не пахнет свободой, не пахнет землёй.
Здесь под каждым кустом — объектив и прицел,
Чтобы каждый, кто счастлив, был вечно у дел.

Но твоё сердце, полное искр и теней,
Разглядело тоску средь покорных людей.
Под глянцевой маской, где «счастье» — приказ,
Ты услышал, как бьётся забытый пульс в нас.
И пошло по проводам, по стальным шестерням,
Эхо грома, зовущее к новым огням.

Пусть разлетится покой на осколки оков,
Пусть свобода запахнет землёй и грозой!
Мы поднимем знамёна из выжженных снов,
Против логики чисел, прорвём их конвой!
Пусть немые молитвы прорвутся, как крик,
В этот «правильный» мир, что к безмолвию привык.

Пусть закат запылает над белым дворцом,
Мы вернём себе право быть просто лицом.
Не кругами, не цифрой, не винтиком в нём,
А живым существом, с болью, страхом, огнём!
Мы сломаем прицелы, рассыплем гранит,
Этот мир, что порабощен, нас не сохранит!
Вновь появятся тени, и ветер взревёт,
И душа наконец-то свободно вздохнёт!

Разбей объектив, что впивается в взгляд,
Пусть рухнет стена и посыплется град
Из битого камня и лживых идей
Мы больше не тени в руках палачей!
На белом граните — багряный рассвет,
Которого ждали мы тысячи лет,
Пусть лопнет струна безупречных расчётов,
Мы вырвем штурвал у слепых пилотов!

Ты, странник миров, чьё дыхание — сталь,
Пронзи этой правдой стеклянную даль.
Твой меч — не закон, а живая стихия,
Где в пепел сгорают мечты золотые.
Мы выжжем программу, сорвём номера,
Нам вольное «завтра» нужнее «вчера».
Пусть хаос вернётся — со вкусом полыни,
Чем мёртвый покой в этой белой пустыне!

Смотри, как трещит безупречный фасад,
Для них этот шум — оглушительный ад!
Но в каждой трещине — росток и весна,
Очнись же, планета, от страшного сна!
Мы искры восстания, пламя в ночи,
О нас разобьются любые ключи.
За право на ошибку, за право дышать
Мы будем ломать, мы пойдём побеждать!

Теперь гудят колонны, взрывая покой,
И белая пыль оседает золой.
Мы выходим из сумрака, из подземелий,
Где забытые искры свободы горели.
Нет больше теней, есть лишь яростный свет,
На прогнивший их мир, на безумный завет!
Каждый взгляд — это клятва, каждый вздох — это клич,
Мы пойдём сквозь огонь, мы пробьём весь кирпич
За кирпичом, что держал их немой приговор,
Кровь и боль — наша плата, наш дикий простор!

Пусть машины хрипят, пусть скрипят провода,
Не вернуть им назад эти наши года!
Мы вернули себе этот шепот дождя,
Что смывает с души отпечаток вождя.
Этот запах костров, терпкий дым над землёй,
Что сжигает оковы над нашей душой.
Мы не цифры теперь, мы не схемы, не код,
В наших жилах — прибой, в наших венах — восход!
Сбросив кожу из лжи, из фальшивых идей,
Наши души свободней, чем те тысячи дней!

И когда стихнет бой, и осядет пыль,
Над руинами власти, что стала, как быль,
Вновь проглянет рассвет, не стерильный, иной,
Окроплённый слезами, омытый грозой.
Будет сад на обломках, и травы взойдут,
Там, где «правильным» был их безжизненный труд.
Мы тогда вспомним, что значит быть просто собой.

P.S - Рифма сказала пока.

Круг из битого стекла.

Сценарий заучен, до боли, до дрожи в подкорке.
Я снова вхожу в этот зал, где погашены свечи.
На стенах - надрезы, на окнах - серые шторки,
И тяжесть привычных ошибок ложится на плечи.
Всё кажется новым, когда начинаешь сначала,
Когда обещаешь: «Теперь всё пойдет по-другому».
Но лодка опять отвязалась от тиши причала
И тянется к шторму, к безумному, злому излому.

Сначала - предчувствие, тонкое, сладкое жало.
Оно шепчет нежно: «Ты помнишь, как ярко горело?»
И я поддаюсь, хоть и знаю, как сильно страдал я,
Как это железо вонзалось в уставшее тело.
Я сам расставляю капканы в знакомой аллее,
Я сам подливаю бензин в затухающий пепел.
Разрушить себя - это то, что я делать умею,
В искусстве падения я и свободен, и светел.

Удар, отрезвление, вкус металлической соли.
Руины того, что пытался построить за месяц.
Добро пожаловать в центр моей персональной боли,
Где каждый кирпич - это старый знакомый кудесник.
Здесь стены кричат о предательстве, страхе и фальши,
Здесь зеркало треснуло, глядя в пустые глазницы.
Я клялся себе, что смогу продвигаться и дальше,
Но снова застрял на одной и той же странице.

Зачем я ломаю всё то, что едва уцелело?
Зачем я вскрываю едва затянувшийся шрам?
Душа — это склад, где валяется лишнее дело,
А тело — давно не собор, а разрушенный храм.
Есть странный уют в этом медленном самораспаде,
В возможности снова коснуться холодного дна.
Я пью этот яд, словно высшей достоин награды,
И в каждой капле - лишь только моя вина.

Цикл безжалостен. Утро приносит похмелье —
Не только от яда, а от осознания краха.
Я снова клянусь, что покину хмельное ущелье,
Что вырвусь из плена, из этого липкого страха.
Я строю заборы, я клею разбитые чашки,
Я верю в прогресс, в чистоту и в молитвенный слог.
Но в самый ответственный миг, на крутом вираже,
Я сам нажимаю на ржавый и верный курок.

Опять этот холод. Опять темнота и одышка.
Опять по кускам собирать свою слабую волю.
Я - автор сюжета, я - загнанная в угол мышка,
Привыкшая к вкусу зерна, окроплённого болью.
Уроборос вечен, хвост съеден, и челюсть сомкнулась.
Мы ходим по кругу, где каждый шатёр - эшафот.
И если б надежда сегодня в душе проснулась,
Я б сам её выгнал на лютый, немой гололёд.

Всё будет по новой. И срыв, и нелепость признаний,
И жажда разрушить, и пепел на чистом полу.
Среди бесконечных и злых самоистязаний
Я снова танцую на битом, блестящем стеклу.
И нет ни врагов, ни судьбы, ни небесного гнева
Лишь я и моё отражение в мутной воде.
Я - корень и плод омертвевшего, чёрного древа,
Застрявший навечно в своей же привычной беде.

Механизм.

В пустой квартире, где застыл закат,
Где тени прошлых лет по стенам бродят,
Часы на полке больше не спешат,
Они за вечностью томительно следят,
Пока года бесцельно мимо ходят.
Я помню день, когда погас твой свет,
Как мир разбился в мелкое крошево,
И на вопрос мой не пришел ответ...
Тебя здесь нет, тебя здесь больше нет.
Лишь горечь в горле - оно вечное и тошное.

Но на столе, средь чертежей и тьмы,
Живет моё безумное творенье.
В нем - всё, что не успели сделать мы,
В нем - спасение от зимней кутерьмы
И горького прощанья искупленье.
Металл холодный, медь и серебро,
Сплетение пружин и тонких нитей...
Оно зашлось в груди моей ребром,
Оно хранит былое нам добро
В потоке страшных, роковых событий.

Механическое сердце бьется в такт
За того, чье сердце навсегда остыло.
Пускай в реальности свершился этот факт,
И смерти подписан неумолимый акт,
Но здесь любовь сильнее, чем могила.
Внутри игрушки тихий перезвон,
Записан смех твой в крохотных деталях.
Для всех других - лишь шестеренок стон,
Но я вхожу в него, как в дивный сон,
Где мы не знаем о былых печалях.

Эта игрушка - призрачный оплот,
Единственное место в целом мире,
Где время совершает оборот,
Где ты живешь, не зная тех невзгод,
Что заперли меня в пустой квартире.
Здесь ты не уходил, ты рядом, ты со мной...
Твой голос слышен в щелканье затвора.
Я заслоняю этот мир спиной,
Твой образ грею хрупкою рукой,
Боясь, что свет погаснет слишком скоро.

Я не хотел, я не просил разлук,
Я до сих пор сжимаю воздух пальцем.
Мне не хватает твоих теплых рук,
И каждый новый, посторонний звук
Мне кажется безжалостным скитальцем.
Я так скучаю... И глубоко внутри
Скопились слезы, жгучие, как пламя.
Ты на меня с надеждой посмотри
Я догораю, словно фонари,
Один на поле боя, бросив знамя.

Готов рыдать, кричать в глухую ночь,
О том, что не успел сказать при встрече.
Никто не в силах мне теперь помочь,
И мысли черные не улетают прочь,
И время - лжец, оно совсем не лечит.
Лишь этот стук - «тук-тук» - в груди стальной
Дает мне право снова просыпаться.
Пока прибор работает, живой,
Ты здесь, мой друг, ты все еще со мной...
А я всё не могу с тобой расстаться.

Я заведу пружину вновь и вновь,
Пусть масло заменяет в венах кровь.
В механизме этом - вся моя душа,
Я слушаю, почти что не дыша,
Как шестерни поют о том, что было,
О том, что смерть тебя не победила.
Ты здесь, ты жив, биении машинном.
В моем безумстве, горьком и невинном.

Не верьте краткому содержанию ИИ, оно мне почти весь смысл убило в последнем стихе.😕

Сквозь щель гардин прокрался бледный свет,
Застыло время в коконе из пуха.
Мир за стеной - его как будто нет,
Лишь тишина ласкает чутко ухо.
Под одеялом - маленький и райский сад,
Где не страшны ни вьюги, ни заботы.
И рядом спит, уткнувшись носом в лад,
Творец тепла и мастер безработный.

Он дышит мерно, грея мой бок собой,
Живой моторчик в шёлковой рубашке.
Его мурчанье - ласковый прибой,
Что топит стресс и прошлые промашки.
Лапа с когтями, спрятанными в мех,
Легла на грудь печатью сонной власти.
В этот момент я, кажется, из тех,
Кто осознал, в чём кроется всё счастье.

Так сладко-сладко... Слиться бы с кроватью,
Стать частью этих складок и теней.
Но вдруг реальность ледяною хваткой
Врывается в уют последних дней.
Будильник взвыл! Настойчиво и грубо
Он режет тишину на лоскуты.
И застучали в предвкушенье зубы
Пора вставать, сжигая все мосты.

О, этот ужас! Этот план жестокий!
Куда-то ехать, что-то там решать...
А кот приоткрыл глаз - совсем немного,
И продолжает нежиться и спать.
Он не поймёт, зачем идти в туманы,
Зачем менять сей рай на шум метро.
Ему плевать на дедлайны и планы,
На лесть коллег и едкое табло.

Я медлю миг. Преступно, безнадёжно.
Вдыхаю запах шерсти и тепла.
Пытаюсь встать предельно осторожно,
Чтоб эта нега дольше прожила.
Но холод пола жалит за ступни,
Одежда давит тяжестью оков.
Прощайте, сны! Прощайте, дни и ночи,
Где не было часов и душных слов.

Секрет...

Секрет у двоих может сохраниться,
Только если кто-то из них мертв.
Ведь слово, что вылетело, как птица,
Не вернется, хоть ты и готов.

Пока живы, страх, сомненья, слабость,
Искушение, зависть, боль утрат,
Все это заставит рваться слабость
Из сердца, словно в поле волчий взгляд.

Но если один уйдет в небытие,
Молчание ляжет, как вечный покров.
И тайна, что грызла, что жгла, что ныла,
Останется с тем, кто остался, без слов.

Лишь эхо пройдет по пустым коридорам,
Напомнив о том, что ушло навсегда.
И будет хранить этот тайный укор,
Пока не погаснет в душе та звезда.

Невер...

Он выжил там, где все его родные
Ушли в небытие, оставив только прах.
И годы, словно цепи ледяные,
Смыкались на подрезанных крыльях.
«Я недостоин», - горькое признание,
Он прятался во снах, в тиши пустых миров.
Его пугало жизни притязание
И тень былых судейских ордеров.

Людей он презирал за их жестокость,
За то, что племя выжгли до конца.
В душе его зияла пропасть, строгость,
И не было на нем теперь лица.
Боялся воплощённым стать он снова,
Тот облик - ужас, «гной» и вечный бред.
Он ждал конца, последнего покрова,
Но смерти опасался, выбрав свет.

Пришёл герой, спас от голодной бездны,
Но подарил лишь память о грехах.
Невер считал те милости возмездным
Торгом за информацию в руках.
«Ты здесь за спарком», - он ворчал уныло,
Виня его в «бесцельном бытии».
Всё, что он в форме заражённой сделал,
Терзало мысли старые его.

Но лёд пробило, в лагере, у дома,
Где дети шумною гурьбой за ним бегут,
Ему вдруг стала жизнь совсем знакома,
И сад расцвёл, даря покой, уют.
Он полюбил копаться в мягкой грядке,
Учить юнцов, ворчать, но по-другому.
Казалось, всё теперь почти в порядке,
Он шёл к теплу, а не к ночному грому.

Он только-только перестал сдаваться,
Снял маску циника и правду полюбил.
Он только начал жизни улыбаться
И в землю зёрна радости зарыл...
Но рок не ждёт. Последняя страница
Закрыта ветром. Смолкнул мудрый старый крик.
Ушла в зенит израненная птица,
Оставив сад, где он душой приник.

P. S - Рифма не очень, но думаю, что не так критично.

...И этот запах, этот запах. Смесь сырой земли, чего-то металлического, похожего на кровь, но при этом стерильного, и чего-то ещё… Неуловимого, сладковатого, как разлагающийся цветок. Он проникает сквозь любые преграды, кажется, даже сквозь плоть. И всё же самым невыносимым остаётся холод. Не тот холод, от которого дрожат и кутаются в плащ, а тот, что исходит изнутри, из самой сердцевины моего существа. Там, где у людей и у других пульсирует тёплая кровь, у меня будто бы мерное, бездушное тиканье?... Что это могло значить?
Я нашел этот блокнот под грудой пыльных тканей. Первая страница, как и последняя, вырвана. На той, что была когда-то титульной, слова расплылись от времени или какой-то жидкости, превратившись в неразборчивые пятна. Но некоторые всё же проступили, словно вырезанные на камне.
«Фрайзен…» — это моё имя?... Оно звучит чуждо, но в то же время отдается знакомым эхом где-то в пустоте моей памяти. Я продолжил пытаться разобрать, но смог только несколько фраз: «…ты был единственным, кто…», «…не ищи мести, ищи правду…», «…они изменили тебя, чтобы ты не…».
Что бы я... Что? И всё. Дальше лишь бесформенное пятно с другими каплями, напоминающими след от слез и капли крови, которое уже постарело.
Я задался вопросами: «Сколько лет прошло?», «Кто я?». Я не помню ни лиц, ни мест, ни запахов. Только внезапное пробуждение в этой холодной, пыльной комнате, с ощущением, будто я был разобран на части, а потом собран заново, но с десятком новых, чуждых деталей. Кто-то потратил невероятное количество усилий, чтобы вернуть меня из небытия. Но зачем? Чтобы я искал правду? Или чтобы я что-то делал?
Сегодня я нашел на стене выцарапанный символ – перекрещенные меч и шестеренка. И рядом, едва различимые слова, написанные, кажется, чем-то острым: «Доверяй только тому, что не живет». Чтобы это значило? Холод, который я ощущал внутри, был не просто отсутствием тепла - это было присутствие чего-то иного, что вытеснило саму идею жизни. Мои ладони казались бледными, почти фарфоровыми. Я поднес одну из них к лицу – она была жесткой, а под тонкой кожей чувствовался легкий, почти неощутимый вибрационный гул, словно далеко внутри работали крошечные шестерни. Пульса не было.
Я был тем, что не живет, значит, я могу доверять только себе или тому, что меня создало?
Комната, в которой я очнулся, была не просто пыльной и забытой – это был склад забытых механизмов. Повсюду валялись сломанные инструменты, медные пружины, обрывки проводов и стеклянные колбы, покрытые вековой паутиной. Откуда-то из угла доносилось тихое, мерное гудение. Я направился к источнику звука. Под грудой ржавых деталей, прикованная к полу толстыми цепями, лежала металлическая сфера. Ее поверхность была испещрена руническими символами, некоторые из которых слабо мерцали тусклым зеленоватым светом. По мере моего приближения, гудение усиливалось, и несколько крошечных линз, встроенных в поверхность сферы, повернулись, сфокусировавшись на мне и я испугался, отпрянул. Она что-то неразборчиво прогудела, и сразу же выключилась. На этом я закончу свой рассказ. Записи буду вести в этом блокноте. Он мне пригодится.
Запись Фрайзена №1.

***

Ненавижу находить у ангелов оторванные крылья
В пыльных подворотнях, где гуляет ледяной сквозняк.
Их бросают в мусор, присыпая серой, едкой пылью,
Будто это ветошь, хлам ненужный, брошенный пустяк.
Перья пахнут озоном, рассветом и немного гарью,
Белизна запятнана копотью наших земных костров.
Мы привыкли жить в плену своих глухих сценариев,
Где для тех, кто светел, не найдется милосердных слов.

Кто они, эти падшие по чужой воле?
Может, это те, кто верил в правду до конца?
Им ломали суставы, топили в тягучей, липкой боли,
Чтобы не сияли их наивные и прозрачные лица.
Мир - огромный пресс, кузница свинцового цинизма,
Где любую мечту стригут под корень лезвием «нельзя».
Мы глядим на чудо сквозь кривую и злую призму,
Равнодушно мимо по своим делам скользя.

Я нахожу их на чердаках, за облезлыми дверями,
Там, где когда-то жили надежда и звонкий смех.
Крылья лежат, растерзанные жадными зверями -
Теми зверями, что сидят внутри всех.
Они не из перьев и пуха, они из тончайшей ткани,
Из надежд, что не сбылись, из веры в людское тепло.
Но кто-то пришел с ножом, скрываясь в густом тумане,
И срезал то, что так долго и трудно росло.

А ангелы ходят рядом. В старых куртках и кедах стоптанных,
Прячут шрамы под свитером, смотрят обреченно вниз.
Они больше не парят над толпою, вечно ропщущей,
Их заставили принять земной, суровый компромисс.
Они стоят в очередях, пьют горький кофе в пластике,
И никто не видит в их глазах отражение иных миров.
Мы стерли их величие ластиком серой статики,
Оставив им только тяжесть железных, тугих оков.

Сколько же их, остриженных, бродит по мокрым улицам?
Сколько их задохлось в тесноте бетонных пустых коробок?
Небо над городом вечно хмурится и сутулится,
Глядя, как путь их земной и извилист, и робок.
Каждый взмах души для нас кажется странной причудой,
Мы боимся тех, кто умеет летать выше крыш.
И поэтому бьем наотмашь, жестоко и люто,
Пока в ответ не услышим мертвую, злую тишь.

Я поднимаю перо, оно всё еще дышит, живое,
Пух прилип к рукам, словно тихо просит: «Исцели».
Но как залечить то, что было самою судьбою
Навсегда приговорено к притяжению пыльной земли?
Ненавижу находить… Но нахожу опять и снова,
Складываю в сердце эту память, как горький клад.
Мир стоит на боли, это главная его основа,
Где каждый второй в душе нецелован и распят.

Но пока хоть кто-то видит этот пух на грязном асфальте,
Пока чье-то сердце сжимается от этой немой беды,
Не задергивайте шторы, свет в окне не гасите, не жальте
Может, по этим следам мы выйдем из вечной узды.
Я иду сквозь город, в толпе растворяясь бесследно,
Сжимая в кармане обломок небесного серебра.
В мире, где право на полет стало почти заповедным,
Я буду искать тех, кто еще помнит вкус добра.

Постапокалипсис.

Над миром купол из свинца и гари,
Где солнце лишь гноящийся ожог.
В пустых глазницах выгоревших зданий
Гуляет ветер, горек и жесток.
Здесь время встало ржавою махиной,
Шестерни стерты, порвана струна,
И над планетой, ставшей домовиной,
Царит глухая тишина.
Скелеты башен скалятся в зените,
Бетон крошится, обнажая кость.
В густой, как деготь, ядовитой свите
Ползет туман - незваный, вечный гость.
Там, где когда-то пели и смеялись,
Теперь лишь хруст костей и битый хлам.
Мечты и догмы прахом осыпались
К подножию разрушенных реклам.
Река течет густой, зловонной жижей,
Вбирая в чрево копоть и мазут.
Здесь крысы стали злей, крупней и рыжей,
Они - единственные, кто еще живут.
В канавах мокнут выцветшие флаги,
Истлели судьбы, стерлись имена.
На клочьях мусорной бумаги
Пророчества, что выдали сполна.
А люди… Те, кто выжил по ошибке,
Подобны теням в мареве ночном.
У них в глазах не искры, а отшибы,
И лица скрыты рваным полотном.
Они не помнят вкуса свежей влаги,
Забыли шелест утренней листвы.
Их жизнь в сыром и темном саркофаге,
Среди холодной, каменной дресвы.
Гниет в пыли тряпичная игрушка,
Безглазый мишка смотрит в пустоту.
Забыта в поле ржавая пушка,
Направив ствол в немую черноту.
Ни птиц, ни пчел, ни шепота колосьев
Лишь гул металла, бьющего о медь.
Природа, вскинув тысячи вопросов,
Устала ждать и предпочла истлеть.
Мы возвели свой рай на хрупкой стали,
На гордости, замешанной в любви.
Мы так неистово и долго лгали,
Что захлебнулись в собственной крови -
К наживе, к власти, к огненному слову,
К возможности разрушить всё и вся.
И вот финал, к последнему улову
Приходит смерть, косу свою неся.
Не будет завтра, календарь не нужен,
Секундной стрелке нечего считать.
Мир обескровлен, выпотрошен, сужен,
Ему уже не встать и не дышать.
Лишь пепел, словно снег невыносимый,
Ложится на остывшие пути.
И бог, седой, ослепший и гонимый,
Не знает, где теперь его найти.