— Мы переживаем ужасное время. И так было всегда. Любое время представлялось нормальному человеку — ужасным. Мир полон зла. И это зло — внутри нас. А значит, человек должен победить СЕБЯ. Преодолеть в СЕБЕ — раба и циника, невежду и труса, карьериста и ханжу! Навсегда убить в СЕБЕ — корыстолюбие, чванство и продажность! Уничтожить в СЕБЕ ядовитые ростки коммунистического лишайника: нетерпимость к чужому мнению. Фанатизм и жестокость. Беззаветную преданность собственным интересам. Баранье единодушие. Жалкий страх перед ересью и новизной… Свершится ли все это? И на чьем веку?.. Я хотел бы посетить этот мир через тысячу лет.

Интересная группировка. Фёдорова посетили, Ольгу пропустим, на Дениса Викторовича приглашаем: https://clck.ru/3RaWBS

4 апреля, 19.00, кинотеатр «Родина»
Лекция Александра Каплана «Мозг или я: кто управляет моей жизнью?»

Экспериментально доказано, что мозг принимает решение за несколько миллисекунд до того, как мы узнали об этом решении.

Нам кажется, что мы внезапно захотели пошевелить пальцем. А на самом деле за миг до этого мозг уже запустил процесс. Можем ли мы каким-то образом вмешаться и остановить его?

Наше поведение определяется накопленными опытом, знаниями и личными и общественными установками. И всё это хранится в нервных клетках — в мозгу. Но существует ли свобода воли — как свобода принимать наши собственные решения вопреки природе и «заложенной программе»?

❗️Ответ на этот вопрос — на лекции психофизиолога Александра Каплана в Санкт-Петербурге 4 апреля.

Подробности и билеты: clck.ru/3SfimA

Совместное мероприятие Дня Д и лектория «Прямая речь»

31 марта, 19:00, отель «Индиго» (Чайковского, 17). Лекция директора Дня Д Анастасии Принцевой «Идейно я трезв: о Сергее Довлатове и его Дне Д».
Выступаю в новом жанре с лекцией про приключения нашего фестиваля и Довлатова. Весело и абсурдно. В стиле любимого автора.
Билеты (бюджетные!): https://clck.ru/3Siufe

Я вышел на крыльцо. Слышу разговор:
— Сосед, холера, дай пятерку.
— Ты мне с Покрова должен.
— Отдам.
— Отдашь — тогда поговорим.
— Да принесу с аванса.
— Какой аванс?! Тебя давно уж маханули по статье…
— А… Конем их!.. Все же дай пятерочку. Из принципа дай, бляха-муха! Покажи наш советский характер!
— На водку, что ли?
— Кого? На дело…
— Какое у тебя, паразита, дело?
Трудно лгать Михал Иванычу, ослаб.
— Выпить надо, — говорит он.
— Не дам. Хочешь, обижайся — не дам!
— Так я ж верну с аванса.
— Не дам.
И чтобы кончить разговор, уходит Никитин в избу, хлопнув тяжелой дверью с голубым почтовым ящиком.
— Ну, погоди, сосед! — возмущается Михал Иваныч, — погоди!.. Дождешься! Ох, дождешься! Вспомнишь этот разговор!..
В ответ — ни звука. Бродят куры. Золотистые связки лука над крыльцом…
— Я тебе устрою веселую жизнь! Ты у меня…
Краснолицый, взъерошенный, Михал Иваныч продолжает орать:
— Забыл?! Все, гад, забыл?! Начисто?!..
— Чего забыл-то? — выглядывает Никитин.
— Забыл — так мы напомним!
— Чего забыл-то, ну?
— Все напомним. Напомним семнадцатый год! Мы тебя это… Мы тебя, холеру, раскулачим! Всех партейных раскулачим! В чека тебя отправим, как этого… Как батьку Махно… Там живо…
И, выждав некоторую паузу:
— Сосед, выручи, дай пятерочку… Ну, трояк… Христом-Богом прошу… Сучара ты бацильная…

С. Довлатов «Заповедник»

31 марта, 19:00, отель «Индиго» (Чайковского, 17). Лекция Анастасии Принцевой «Идейно я трезв: о Сергее Довлатове и его Дне Д».
Билеты: https://clck.ru/3Siufe

В эту субботу! Подробности: clck.ru/3SfimA

— Ты можешь разговаривать серьезно?
— Разумеется.
— Нет ли у тебя в поле зрения интересного человека?
— Есть. И он тебе кланяется.
— Перестань. Дело очень серьезное. Мне в четверг передачу сдавать.
— О чем?
— Встреча с интересным человеком. Нет ли у тебя под ходящей кандидатуры?
— Лида, — взмолился я, — ты же знаешь мое окружение. Сплошные подонки! Позвони Кленскому, у него тесть — инвалид...

«Компромисс»

"Я раза два в год бываю неподалеку от вас—этой весной был в Португалии, в Ирландии, в Мюнхене, где после восьми часов почти невозможно купить бутылку водки. Но я купил".

"24 декабря. (Или ночь перед Рождеством)
Здравствуй, милая Юля! Мы были очень рады твоему письму, хотя жизнь, в общем, печальна. Сложность в том, что я, довольно хорошо представляя себе ваши обстоятельства, не в состоянии изобразить свои. Мы живем не в другой стране, не в другой системе, а в другом мире, с другими физическими и химическими законами, с другой атмосферой. Одни и те же понятия - семья, любовь, работа, деньги, творчество, вера и так далее наполнены абсолютно другим, Иногда чуждым и малопонятным содержанием. Объяснить все это косвенным путем невозможно, поскольку нет аналогий, нет линии отсчета, не с чем сравнивать. Более того, все попытки описать нашу жизнь вызывают, я думаю, однозначную реакцию: "с жиру бесятся а это не вполне справедливо. У нас, действительно, раз и навсегда решена узкая группа проблем (примитивная еда, демократическая одежда), но к этому чрезвычайно быстро привыкаешь, и. та часть сознания, которая всю жизнь была поглощена этими двумя заботами, наполняется заботами иного порядка, куда более острыми, а главное совершенно неведомыми и непривычными. Так что, поверь мне, Джулия, мы живем отнюдь не в раю, и значительная часть эмигрантов тайно или явно полагает, что дома было лучше. Наш случай особый, я уехал по конкретным, творческим, или, говоря шире - идейным причин нам, и, в общем, достиг, чего хотел, то есть—положения, более или менее соответствующего моим возможностям. Люди, уезжавшие по материалистическим причинам (а таких—подавляющее большинство), во многом разочарованы, что-то выиграли на уровне джинсов, подержанных автомобилей и кинофильмов с голыми барышнями, но что-то существенное и проиграли, баланс же подводить очень трудно: слишком легко мы забываем плохое и слишком быстро привыкаем к хорошему. Как говорит Бродский, «русские в Нью-Йорке ходят и ищут, что бы такое полюбить на всю жизнь"—здесь это выглядит глупо. Здешняя жизнь требует от человека невероятной подвижности, гибкости, динамизма, активного к себе отношения, умения приспосабливаться. Разговоры на отвлеченные темы (Христос, Андропов, Тарковский и прочее) считаются в Америке куда большей роскошью, чем норковая шуба. Никакие пассивные формы жизни здесь невозможны, иначе пропадешь в самом мрачном, буквальном смысле, и поэтому Боря и Валерий, такие, казалось бы, похожие люди, здесь существовали бы по-разному, Боря стал бы хозяином ресторана или бензоколонки, или, на худой конец, сел бы в такси, чем занимаются по традиции
(еще с Парижа) тысячи русских, зарабатывая до 700 долларов в неделю, а Валерий поселился бы у нас в гостиной, чему я, кстати, был бы очень рад и что не исключено в будущем. Короче, мы живем очень напряженно, очень трудно, и проблемы, которые приходится решать, соединяются в несколько групп.
Во-первых, и это самое главное, мы живем в чужой стране, с чужим и непонятным языком, с неведомыми традициями и закона¬ми, с непостижимой для нас ассоциативной структурой, с ускользающими визуально- смысловыми параллелями. Примитивно говоря, вопрос: "Что бы это значило?" выжжен на наших физиономиях каленым железом, на каждом шагу мы теряемся в догадках относительно того, что же произошло; хорошее или дурное. Люда Штерн когда-то работала в американской фирме, и однажды босс, моложавый спортивный американец, сказал ей, что хочет пригласить ее в бар—поделиться огромным личным несчастьем. Они спустились в бар. Людка дико кокетничала, раскатисто смеялась. босс грустил, а потом сказал, что горе его заключается в необходимости лишить себя такого прекрасного человека и работника, как Люда. Все это означало, что ее уволили, а в Америке потеря работы очень много значит, человек успевает нахапать в кредит всякого барахла, и что потом делать—неясно. Короче, языка мы не знаем и не будем знать никогда, то есть, все мы примитивно объясняемся, но оттенки совершенно непонятны, так что осмысленные разговоры—не для нас.

Законов мы не знаем, привычная юридическая интуиция в этих условиях—бесполезна, достаточна сказать, что за 4 года в Америке я почти беспрерывно нахожусь под судом. Меня судили за плагиат, клевету, оскорбление национального достоинства, нанесение морально-го ущерба (Глаша укусила вонючего американского ребенка), а сейчас нас с Леной судят за двенадцать с половиной тысяч долларов, которые мы взяли в банке для нашего приятеля, и которые он не хочет (да и не может) возвратить. Суды в Америке долгие, формальные, тянутся месяцами, выматывают душу , и результаты могут быть самыми неожиданными Я уже писал, что общая сумма наших с Леной долгов составляет более 30 тысяч. вообще, принципы финансовой жизни тут совершенно иные, в обращении находятся довольно значительные суммы, выделяя из себя, допустим, одну восьмую часть—на каждодневное существование, то есть, в Союзе человек зарабатывал 200 рублей, и мог эти деньги истратить, тут я зарабатываю, скажем, 18—20 тысяч в год, треть сжирают налоги, остальное как-то вращается, перемещаясь из одной горящей точки в другую, а для жизни я изымаю, например, 100—150 долларов в неделю, чего мне абсолютно и явно не хватает. Сама психология расходов тут совершенно иная. Допустим, мы с Леной считаемся "паблик фигьюрз" (общественные люди), у нас должны быть красивые зубы, в Америке еще никто не видел публично выступающего человека без зубов, в результате около шести тысяч ушло на это дело, ремонт затянулся на год, я. например, износил четыре временные челюсти и так далее. По роду своих занятий я пять- шесть раз в неделю встречаюсь с разными людьми и почти всегда бываю заинтересованной стороной, это значит, я должен пригласить человека в ресторан, я не могу беседовать с ним в парке на скамейке, или сказать. "'Можно, я к вам зайду", меня сочли бы ненормальным, а от уровня ресторана зависит успех переговоров, поскольку расходы являются эквивалентом моего к собеседнику отношения, сотни американских анекдотов по¬строены на курьезе; предлагая сделку, человек пригласил собеседника в "Блимпи" или "Макдоналд"— это система дешевых забегаловок.
Второе, что делает здешнюю жизнь иногда совершенно невыносимой—это постоянная борьба за свою безопасность. Мы живем в самом криминальном городе мира, в Нью-Йорке за год убивают две тысячи человек (побольше, чем в Афганистане), среди которых десятки полицейских, здесь фактически идет гражданская война, то же самое, или почти то же самое происходит во всех крупных го¬родах Америки, и большинстве американцев рассуждают так, что лучше сдаться красным, которые ликвидируют бандитизм. В провинции, конечно, ничего этого нет, но в провинции мне совершенно нечего делать, и я никогда по доброй воле из Нью- Йорка не уеду, так что, приходится воевать. Есть разные способы уберечься от опасности, евреи в Бруклине (главным образом—бывшие одесситы) создали что-то вроде милиции, организовали дозоры, ходят с автоматами и так далее. Мы с Леной выбрали пассивный способ, то есть—поселились в дорогом районе, квартира наша стоит сейчас 600 долларов в месяц –это стоимость, четырех дубленок или 120 бутылок водки, но и у нас время от времени бывают перестрелки, грабежи и убийства, к счастью, никто из нас не служит, Лена купила наборную машину и берет заказы на дом, а я сочиняю всякую халтуру и раз в неделю отвожу ее в город, мы живем как бы В Озерках. Даже в нашем сравнительно тихом Квинсе зарегистрированы десятки организованных банд со своими казначеями, идеологами, бухгалтерами, адвокатами и пр. Это—буржуазный Квинс, а, скажем, в Гарлеме, Бронксе. Нижнем Манхеттене есть огромные районы,
куда уже не заглядывает полиция, и откуда криминальная информация уже не попадает в газеты, там происходит что-то жуткое. Я года два назад писал репортаж из ночного Гарлема, мы были вчетвером, взяли галлон водки (я тогда еще был пьющим), вооружились пистолетами, и в результате от страха так шумели и кричали, что мой приятель фотограф вдруг сказал: '"Обрати внимание, мы здесь страшнее всех!". И действительно. чернокожие с опаской поглядывали на русских журналистов.

Короче, переехать в более дешевую квартиру мы не можем, и эти 600 долларов—больше половины наших месячных расходов.
Третья проблема—человеческие отношения. Я не говорю об американцах, с ними мы всегда будем чужими, то есть, я общаюсь с 15—20-ю людьми, но исключительно по делу. Это—переводчики, литературные агенты, редакторы и профессора слависты. В делах американцы, как правило, безупречны, доверчивы, обязательны и так далее, но отношения российского типа с ночными беседами, внезапными появлениями, одалживаниями денег—здесь совершенно исключены. Американское "друг" соответствует русскому "знакомый". Я, например, дружу с Воннегутом, он хорошо к нам относится, неоднократно и в разных формах выражал свою литературную симпатию, но когда у него было 60-летие (Воннегут похож на страшно истаскавшегося 20- летнего студента), он позвонил и сказал: "Приходи в такой-то ночной клуб к одиннадцати, когда все будут уже пьяные..." То есть, на торжественную часть меня не пригласили, там была публика другого сорта—бизнесмены, ученые, киношники, а меня позвали как бы с черного хода, и это не оскорбление, он совершенно не имел в виду меня обидеть, он просто выразил с большей или меньшей точностью уровень наших отношений. И так далее. Никакой задушевности. никаких пятерок до получки, никаких звонков без повода, только одни сплошные дела, и это нас, в общем, устраивает, на американцев мы давно махнули рукой, гораздо хуже складываются отношения с соотечественниками. С философской точки зрения все нормально, зависимость сплачивает, а свобода—разъединяет, дома все воевали с начальством и были дружны, как подпольщики, здесь начальство отсутствует, инерция неутихающей битвы жива, и поэтому все воюют друг с другом. Многие героические диссиденты превратились либо в злобных дураков, как Максимов, либо (как это ни поразительно) в трусов и приживалов из максимовского окружения, либо в резонеров, гримирующихся под Льва Толстого и потешающих Запад своими китайско- сталинскими френчами и революционно- демократическими бородами Почти все русские здесь рядятся в какую- то театральную мишуру, Шемяка увесил себя железными масонскими цацками, спит в сапогах, потому что снимать и надевать их—чистое наказание, Неизвестный (неглупый и литературно одаренный человек) говорил при мне коллекционеру Нортону Доджу: "Жизнь—это горизонталь, Бог—это вертикаль, в точке пересечения—я, Микеланджело, Шекспир и Кафка".
Тамара в одном из писем спрашивает, почему мы все не дружим. Так вот, наверное, я тоже изменился (не меняется, как известно, только Лена Довлатова), но с друзьями творятся какие- то странные вещи. Ефимов стал бизнесменом и дерет три шкуры с авторов, но с ним я продолжаю общаться, внутри своей жесткой финансовой политики он честный, и к тому же хорошо работает, с Л.Ш. общаться все труднее, она стала злая, как пантера, завистливая, кокетливая, безрезультатно пристает к знаменитостям, Виньковецкий богат, жаден, религиозно нетерпим и смехотворен, Бродский не меняется, хоть и получил "Стипендию гениев"—200000. это много даже в Америке. О художниках я почти ничего не знаю, Г. Хлестаков и шулер, никто из русских художников настоящего международного успеха не добился, некоторое исключение составляют Шемякин, Неизвестный и отчасти Целков, но все они—этнические звезды, медведи, научившиеся ездить на велосипедах. Мирового признания добились Бродский и Барышников, остальные, даже самые успешные—у подножия этой горы, большинство по здешним меркам очень бедствуют и так далее. Промелькнул раза два в каких- то галереях переодетый в артиста Столярова—Есауленко, выставил маленькую тусклую креветку, где-то что-то оформил Лева (он же Феликс) Збарский, Лимонов написал похабную книгу о своей несчастной, голодной жене, личико которой усыпано выпавшими ресницами, при этом все глаголят, вещают, учат американцев демократии и капитализму, вообще здесь очень много старых песен, вывернутых наизнанку, стойкие антикоммунисты до странности напоминают отставных полковников в сквере, кругом бродят герои Ильфа—любимцы Рабиндраната Тагора и отцы русской демократии...

Милая Юля, скоро утро, а я еще не сказал ничего существенного. Продолжаю отрывисто, как бы—пунктиром.
Американская жизнь в принципе исключает стабильности, будь то цены, доходы, отношения, завтрашний день всегда в тумане, понятие нулевого шанса отсутствует, но перемены к худшему все же более распространены. Высшие из моих достижений заключаются в том, что я: а. Родил полноценного младенца Никки; б. Зарабатываю на жизнь литературой и журналистикой (не служа), что удается весьма немногим; в Моя жена работает дома, платя няне 60 долларов в неделю; г. Окончательно покончено с пьянством. К этому можно добавить, что я до сих пор не в тюрьме, и это тоже показатель качественный.
Потеряно тоже немало, дома не печатали, а здесь нет аудитории, американцы не считаются, они имеют дело не с тобой, а с переводами—ощущение довольно странное. Кроме того, я с некоторых пор очень тоскую по Ленинграду, Таллинну, и Пушкинским Горам, но об этом я даже не хочу говорить
Катя—очень дерзкая, независимая, явно привлекательная внешне, ничему толком не учится, книг не читает, слава Богу—не употребляет наркотиков, заканчивает школу, вечерами где-то пропадает, ездит с друзьями на машине за рок-группой под названием "Сексуальные пистолеты", совершенно в нас не нуждается, мы для нее—неприличные этнические родители, вроде индусов или корейцев. Бабку Катя игнорирует, маму любовно и жалостливо презирает, со мной глухо враждует, ведь я по- прежнему не обладаю ничем таким, что может ее покорить, я уже не стану певцом или торговцем наркотиками, а писатели, даже относительно признанные (из категории этнических звезд), находятся в смысле престижа между бухгалтерами и шоферами грузовиков...
...Милая Юля, письмо получилось абсолютно дикое, сумбурное, и мне кажется, что ты будешь чем-то раздражена, поскольку все раздражены, я даже хотел бы это письмо не отправлять, но написать другое, более разумное, я уже не в состоянии Не сердись на меня, Мы тебя очень любим, и Сашу, естественно, тоже, мы часто говорим о том, что Юля—оптимистка, резвая и удачливая, она бы не пропала, я в этом абсолютно уверен, ты действительно обладаешь качествами, очень здесь ценимыми, в отличие от пасмурного меня. Поверь, мы думаем о вас не реже, чем вы о нас, мы не буржуи, много, очень много работаем, часто грустим, но что - то главное было сделано правильно. Скоро, не позже лета, у меня выйдет одна книжка в приличном издательстве, может, я заработаю какие- то ощутимые деньги, и так далее. Всех обнимаю.
Помнящий и любящий вас С.Довлатов.

17 февраля.
Милая Юля! Спасибо за все—письмецо твое от 27-го января получил.
Посылая это самое, я надеялся, что ты вычтешь из Бори и Валерия то, что эти молодцы тебе должны. И надеюсь, так и получилось.
В скором времени ты получишь еще один пакетик от меня: раздели содержимое на троих—ты, Валерий и Боря.
Тамара, насколько я знаю, что-то унаследовала от Анели, так что ей целесообразнее отправить посылку. Такова деловая часть. У нас все более или менее по-старому. Катя живет отдельно, в центре города, и работает менеджером в рок-группе. Раза два эти металлисты к нам захаживали, джинсы они носят так, что ровно половина жопы торчит наружу, а если кто-то из них еще и наклоняется, то анус виден полностью. Впрочем, Лена, видимо, права, когда говорит: Катя занимается тем. чем хочет, банков не грабит, наркотиков не употребляет и денег у тебя не выпрашивает, так чего же тебе от нее еще надо?..
Коля—вздорный, капризный, говорит по-русски и по-английски, но читать ни на каком языке не хочет, все его любят и балуют, морда славная, и еще он большой силач, недавно поломал дверной замок в квартире нашего приятеля.
Мама и Донат, слава Богу, живы, чувствуют себя то лучше, то похуже, но ничего страшного мы в обозримом будущем не ожидаем. У матери все те же проблемы, что и 10 лет назад—головокружения, бессонница, но сердце, кажется, здоровое. Любая медицинская помощь ей обеспечена.
Я—больной и ворчливый старик, не курю, стараюсь не пить, лечу свой цирроз травяными чаями

Лена, как известно, не меняется—работает дома, ревнует мужа (иногда не без оснований), обожает своих детей и, в отличие от меня, ни с кем не портит отношений.
В Нью-Йорке из литературных знакомых проживают—Иосиф, некий Аркадий Львов, Володя Соловьев (наш сосед), музыковед Соломон Волков (автор мемуаров Шостаковича) и, пожалуй, все. Аксеновы в Вашингтоне, недавно мы к ним ездили, с Алешковским и Лосевым я поругался.
Наконец-то более или менее уверенно стал водить машину, у нас "Шевроле" 83-го года, не развалина, но довольно-таки потрепанный драндулет.
Мои дела идут то так, то этак, но, в общем, все развивается по восходящей, хоть и медленно. По-русски вышло 11 книг, по-английски 4, на днях подпишу контракт на три штуки вперед с издательством "Вайденфелд", так что года два можно не беспокоиться, и даже какие- то деньги это принесет В общем, все нормально, никаких сенсаций на уровне Бродского или хотя бы Милана Кундеры я не произвел, но рецензий уйма и по большей части—хорошие, вот сегодня утром я получил лондонский "Таймс" со статьей о себе под заглавием "Офхэнд юниверсалс", что в приблизительном переводе означает—"Походя—о вечных ценностях", и там сказано, что мои книжки (''Иностранка" и "Представление")—"комик местерписиз"—звучит гнусно, но это значит—шедевры комизма. Все, бахвальству конец.
Все советские журналы мне здесь доступны, Виталий Коротич—не московский человек, как ты пишешь, и не журналист, а киевский поэт, украинский Евтушенко, как его раньше называли, он, говорят, большой пройдоха, но сейчас делает нужное дело, за что ему честь и хвала.
Ничего ему Бродский, конечно же не пошлет, это и звучит-то нелепо, за Иосифом сейчас охотится вся мировая пресса, дюжина людей с камерами вечно торчит около его дома, он получает за часовую лекцию 8000 долларов. Так что, пусть уж сам Коротич проявляет инициативу, что он и делает, кстати сказать.
Иосиф совершенно болен, доступен (во всяком случае для бывших ленинградцев), очень много сделал для меня, и я ему по гроб жизни благодарен, хотя видимся мы раз в 3—4 месяца.
Из советских писателей видел Соснору, ужасно жалкого, больного, но остроумного и смекалистого. Мы были с ним в русском ресторане у Вили Токарева (говорят, он большая знаменитость в Союзе), и Виля сказал:
—А дружок-то твой—глухой, слепой, но самый большой шашлык в меню запросто нашел!..
Еще общался с Татьяной Толстой, шумной и безапелляционной дамой, и Ильей Штемлером, вполне нормальным и добродушным романистом.
Книгу Л. о Писареве я прочитал, она замечательная, и ничего другого мы от него не ожидали, хотя его лирические статейки были еще лучше. Л.—чуть ли не единственный автор (плюс, может быть, Ерофеев), чей русский язык меня не раздражает.
Ну, что-то я заболтался.
Обнимаю тебя, Юленька, привет Дане и всем общим знакомым
С. Довлатов.

26 июля.
Милая Юля, во-первых—обнимаю тебя. Далее—прими по поводу твоего письмеца довольно беглые и беспорядочные ремарки. А именно—Костя Азадовский весьма ученый человек, прямой и симпатичный, во всяком случае—был таким. При случае—огромный ему привет и всяческие нежности. Его тут ждали, и было приготовлено место чуть ли не в Ницце, но он выбрал какое-то иное бремя. Если увидишь его, то передай, что тут имеется некая Ляля, она же Люба Маковская, она же Федорова, у которой при слове "Азадовский" начинают фосфоресцировать немолодые темные глаза-
Урнова я видел в нашем городе-спруте, он произвел на меня гнусное впечатление.
С. Л. поздравляем с членством—как в ССП, так и в редколлегии "Невы". Жаль, что мне никакие его сочинения, кроме "Писарева", не попадались. Книга о Писареве очень замечательная, там решена главная проблема—проблема человеческого голоса.
Я не пью, не курю, не ем, все это мне категорически запрещено, только читать еще разрешается, но это, как говорит один мой знакомый—пока зрение хорошее. Про курение же другой мой знакомый, И. Бродский, сказал: "Если не курить утром после кофе, тогда и просыпаться не стоит..."
Костя Симун не звонил.
Мы заняты покупкой дома, чтобы на старости лет отъехать от Нью-Йорка миль на сто.

Предложений масса, но препятствий хватает, и свести их не трудно к общему знаменателю: у нас мало денег. Но пока что мы продолжаем с хамским видом осматривать виллу за виллой. Ждем какой-то невероятной удачи.
Я раза два в год бываю неподалеку от вас—этой весной был в Португалии, в Ирландии, в Мюнхене, где после восьми часов почти невозможно купить бутылку водки. Но я купил.
Посылаю тебе копию рисунка Бродского, запечатлевшего нашего Серю на одной лит. конференции. Также—взгляни на копию пригласительной открытки от президента Суареша. А теперь скажи—ты меня уважаешь?
Что еще? Мама и Коля на даче, с туповатой нянькой и ее кретином-мужем, бывшим, между прочим, акробатом. Мы с Леной циркулируем между дачей и Нью- Йорком. Такса Яша путешествует с нами. Как я тебе, видимо, уже сообщал, эрекция у него—24 часа в сутки. Про себя этого сказать не могу. И вообще, я ушел из Большого Секса.
Катя полюбила итальянского бас-гитариста, который в свободное от своей додекакофонии время, к счастью, где-то работает. Зовут его Тони Боно, и слово "Моцарт" он впервые услышал от меня. Они где-то пропадают. Надо отдать Кате должное—денег не просит, но и уважения—ноль. Один лишь раз она приподняла брови, когда узнала, что меня напечатали в телевизионной программе. Это соответствовало ее представлениям о Большой Культуре.
Лена не меняется, в том числе—и не стареет. Половина наших соседей уверена, что Коля—мой внук, а Лена—дочь. Я самый старый в семье после Норика.
Все, что происходит у вас, меня живо интересует, по самому, как говорится, большому счету, но преимущества стороннего наблюдателя я ощущаю, конечно.
Все как-то странно запуталось. Десять лет жизни в этих краях как-то незаметно нас изменили. Существенно и то, что у меня двое детей. Котя сплошь переводит с английского: «Папа на телефоне для Майкла». Недавно, когда у нас сидели гости, и Коле надоело, что на него никто не обращает внимание, он выждал паузу и внятно сказал: «Папа никогда не говори слово «хуй», это очень плохое слово. Дольше всех смеялась бабка.
Донат стремительно обходит по утрам все окрестные продуктовые магазины, и всякий раз, когда мы с Леной приглашаем его в какой-нибудь ресторан, он, поев, говорит одну и ту же фразу: "Впервые я в этой засранной Америке вкусно поел".
Юля. главное—не подумай, что я веселый, тем более, счастливый человек. О, нет.
Всех обнимаю, помню и люблю, даже Лену Шварц.
Ваш С. Довлатов

11 ноября.
Милая Юля, здравствуй! Спасибо тебе за добрые слова в отношении "Филиала", хотя повесть эта сочинялась для одной здешней газеты и на лавры рассчитана не была- Тем более. спасибо.
У меня за спиной дремлет на раскладушке А., заехавший в Нью-Йорк из Дартмута после ахматовского симпозиума, Вот человек, не изменившийся совершенно: те же голубые глазки, сдержанность и чувство собственного достоинства даже во сне. Он произвел здесь вполне хорошее впечатление, и доклад прочитал. вроде бы, отличный (я не был), и даже деньги какие- то умудрился заработать, что при его лени следует считать не его, а моим гражданским подвигом. Симпатично в нем и полное отсутствие интереса к ширпотребу. Когда мы с Леной углубляемся в торговые ряды на какой-нибудь барахолке, он достает из кармана маленький томик Бердяева и начинает читать.
Что касается Феди, то я прочитал в альманахе "Круг" его рассказ, в одном из персонажей которого, пошляке и большом засранце, с удовлетворением узнал себя.
В нашем городе-спруте полно советских гостей, иногда приходится дважды в день ездить из одного аэропорта а другой, и это утомительно настолько, что вчера Лена потеряла сознание, вернее, мягко села на пол. Сын Коля звонко крикнул мне: "Мама Лена в обморок упала" и продолжал смотреть телевизор. А недавно Лена дала ему утром кашу. Никола помешал ее ложкой и говорит: "Это хунья", Лена спросила; "Что такое?" Он повторил: «Хунья". Выяснилось, что он у папы этому слову научился. Писал ли я тебе, что его любимая игрушка—бабушкина вставная челюсть? Нашей бабке сделали неудачную челюсть, она ее забраковала и подарила Коле, и вот иногда я ночью вскрикиваю, обнаружив этот предмет у себя в постели.

Лена и мама тебе обязательно напишут, просто все измотаны, время от времени нездоровы, так что не сердись,
Настроение у меня неважное еще и потому, что мы безнадежно запутались в долгах из- за покупки дома + снизившихся заработков на радио (гласность) + уменьшившихся Лениных заказов (все та же гласность), в общем, советская демократизация разрушает местную прессу. "Наши" по- английски продались лучше, чем "Зона" и "Компромисс" вместе взятые, но все равно никаких потиражных (сверх аванса) я за книжку не получу. Ладно.
С. Л, сердечный привет. Надеюсь, он как видный литератор рано или поздно здесь объявится, и тогда я поведу его в какие-нибудь злачные места.
Всех общих знакомых обнимаю.
Твой С. Довлатов".
Публикация Юлии ГУБАРЕВОЙ

Довлатов тщательно готовился к каждой встрече с Бродским.
Когда тот после очередного инфаркта пытался меньше курить,
Довлатов принес ему пачку “Парламента”. Надпись на пачке
передавала привет известному произведению Иосифа
Александровича. Какому?