"В августе был в Шотландии, шотландцы и англичане кажутся более странными, чем китайцы. Они постоянно создают себе непреодолимые трудности, как-то: невкусно готовят («невкусно» — не то слово: с пренебрежением), не топят квартиры зимой, не согласовывают расписание поездов и автобусов и пр. и пр. Все это делается только для того, чтобы доказать себе и окружающим, что человек может жить и в этих тяжких обстоятельствах. Я понял, почему англичане с такой легкостью ввязываются в войны: в мирное время они ежеминутно готовы пожертвовать жизнью — переход от мира к войне для них просто незаметен". Игорь Смирнов - Сергею Довлатову.

— Мы переживаем ужасное время. И так было всегда. Любое время представлялось нормальному человеку — ужасным. Мир полон зла. И это зло — внутри нас. А значит, человек должен победить СЕБЯ. Преодолеть в СЕБЕ — раба и циника, невежду и труса, карьериста и ханжу! Навсегда убить в СЕБЕ — корыстолюбие, чванство и продажность! Уничтожить в СЕБЕ ядовитые ростки коммунистического лишайника: нетерпимость к чужому мнению. Фанатизм и жестокость. Беззаветную преданность собственным интересам. Баранье единодушие. Жалкий страх перед ересью и новизной… Свершится ли все это? И на чьем веку?.. Я хотел бы посетить этот мир через тысячу лет.

Интересная группировка. Фёдорова посетили, Ольгу пропустим, на Дениса Викторовича приглашаем: https://clck.ru/3RaWBS

4 апреля, 19.00, кинотеатр «Родина»
Лекция Александра Каплана «Мозг или я: кто управляет моей жизнью?»

Экспериментально доказано, что мозг принимает решение за несколько миллисекунд до того, как мы узнали об этом решении.

Нам кажется, что мы внезапно захотели пошевелить пальцем. А на самом деле за миг до этого мозг уже запустил процесс. Можем ли мы каким-то образом вмешаться и остановить его?

Наше поведение определяется накопленными опытом, знаниями и личными и общественными установками. И всё это хранится в нервных клетках — в мозгу. Но существует ли свобода воли — как свобода принимать наши собственные решения вопреки природе и «заложенной программе»?

❗️Ответ на этот вопрос — на лекции психофизиолога Александра Каплана в Санкт-Петербурге 4 апреля.

Подробности и билеты: clck.ru/3SfimA

Совместное мероприятие Дня Д и лектория «Прямая речь»

31 марта, 19:00, отель «Индиго» (Чайковского, 17). Лекция директора Дня Д Анастасии Принцевой «Идейно я трезв: о Сергее Довлатове и его Дне Д».
Выступаю в новом жанре с лекцией про приключения нашего фестиваля и Довлатова. Весело и абсурдно. В стиле любимого автора.
Билеты (бюджетные!): https://clck.ru/3Siufe

Я вышел на крыльцо. Слышу разговор:
— Сосед, холера, дай пятерку.
— Ты мне с Покрова должен.
— Отдам.
— Отдашь — тогда поговорим.
— Да принесу с аванса.
— Какой аванс?! Тебя давно уж маханули по статье…
— А… Конем их!.. Все же дай пятерочку. Из принципа дай, бляха-муха! Покажи наш советский характер!
— На водку, что ли?
— Кого? На дело…
— Какое у тебя, паразита, дело?
Трудно лгать Михал Иванычу, ослаб.
— Выпить надо, — говорит он.
— Не дам. Хочешь, обижайся — не дам!
— Так я ж верну с аванса.
— Не дам.
И чтобы кончить разговор, уходит Никитин в избу, хлопнув тяжелой дверью с голубым почтовым ящиком.
— Ну, погоди, сосед! — возмущается Михал Иваныч, — погоди!.. Дождешься! Ох, дождешься! Вспомнишь этот разговор!..
В ответ — ни звука. Бродят куры. Золотистые связки лука над крыльцом…
— Я тебе устрою веселую жизнь! Ты у меня…
Краснолицый, взъерошенный, Михал Иваныч продолжает орать:
— Забыл?! Все, гад, забыл?! Начисто?!..
— Чего забыл-то? — выглядывает Никитин.
— Забыл — так мы напомним!
— Чего забыл-то, ну?
— Все напомним. Напомним семнадцатый год! Мы тебя это… Мы тебя, холеру, раскулачим! Всех партейных раскулачим! В чека тебя отправим, как этого… Как батьку Махно… Там живо…
И, выждав некоторую паузу:
— Сосед, выручи, дай пятерочку… Ну, трояк… Христом-Богом прошу… Сучара ты бацильная…

С. Довлатов «Заповедник»

31 марта, 19:00, отель «Индиго» (Чайковского, 17). Лекция Анастасии Принцевой «Идейно я трезв: о Сергее Довлатове и его Дне Д».
Билеты: https://clck.ru/3Siufe

В эту субботу! Подробности: clck.ru/3SfimA

— Ты можешь разговаривать серьезно?
— Разумеется.
— Нет ли у тебя в поле зрения интересного человека?
— Есть. И он тебе кланяется.
— Перестань. Дело очень серьезное. Мне в четверг передачу сдавать.
— О чем?
— Встреча с интересным человеком. Нет ли у тебя под ходящей кандидатуры?
— Лида, — взмолился я, — ты же знаешь мое окружение. Сплошные подонки! Позвони Кленскому, у него тесть — инвалид...

«Компромисс»

"Я раза два в год бываю неподалеку от вас—этой весной был в Португалии, в Ирландии, в Мюнхене, где после восьми часов почти невозможно купить бутылку водки. Но я купил".

"24 декабря. (Или ночь перед Рождеством)
Здравствуй, милая Юля! Мы были очень рады твоему письму, хотя жизнь, в общем, печальна. Сложность в том, что я, довольно хорошо представляя себе ваши обстоятельства, не в состоянии изобразить свои. Мы живем не в другой стране, не в другой системе, а в другом мире, с другими физическими и химическими законами, с другой атмосферой. Одни и те же понятия - семья, любовь, работа, деньги, творчество, вера и так далее наполнены абсолютно другим, Иногда чуждым и малопонятным содержанием. Объяснить все это косвенным путем невозможно, поскольку нет аналогий, нет линии отсчета, не с чем сравнивать. Более того, все попытки описать нашу жизнь вызывают, я думаю, однозначную реакцию: "с жиру бесятся а это не вполне справедливо. У нас, действительно, раз и навсегда решена узкая группа проблем (примитивная еда, демократическая одежда), но к этому чрезвычайно быстро привыкаешь, и. та часть сознания, которая всю жизнь была поглощена этими двумя заботами, наполняется заботами иного порядка, куда более острыми, а главное совершенно неведомыми и непривычными. Так что, поверь мне, Джулия, мы живем отнюдь не в раю, и значительная часть эмигрантов тайно или явно полагает, что дома было лучше. Наш случай особый, я уехал по конкретным, творческим, или, говоря шире - идейным причин нам, и, в общем, достиг, чего хотел, то есть—положения, более или менее соответствующего моим возможностям. Люди, уезжавшие по материалистическим причинам (а таких—подавляющее большинство), во многом разочарованы, что-то выиграли на уровне джинсов, подержанных автомобилей и кинофильмов с голыми барышнями, но что-то существенное и проиграли, баланс же подводить очень трудно: слишком легко мы забываем плохое и слишком быстро привыкаем к хорошему. Как говорит Бродский, «русские в Нью-Йорке ходят и ищут, что бы такое полюбить на всю жизнь"—здесь это выглядит глупо. Здешняя жизнь требует от человека невероятной подвижности, гибкости, динамизма, активного к себе отношения, умения приспосабливаться. Разговоры на отвлеченные темы (Христос, Андропов, Тарковский и прочее) считаются в Америке куда большей роскошью, чем норковая шуба. Никакие пассивные формы жизни здесь невозможны, иначе пропадешь в самом мрачном, буквальном смысле, и поэтому Боря и Валерий, такие, казалось бы, похожие люди, здесь существовали бы по-разному, Боря стал бы хозяином ресторана или бензоколонки, или, на худой конец, сел бы в такси, чем занимаются по традиции
(еще с Парижа) тысячи русских, зарабатывая до 700 долларов в неделю, а Валерий поселился бы у нас в гостиной, чему я, кстати, был бы очень рад и что не исключено в будущем. Короче, мы живем очень напряженно, очень трудно, и проблемы, которые приходится решать, соединяются в несколько групп.
Во-первых, и это самое главное, мы живем в чужой стране, с чужим и непонятным языком, с неведомыми традициями и закона¬ми, с непостижимой для нас ассоциативной структурой, с ускользающими визуально- смысловыми параллелями. Примитивно говоря, вопрос: "Что бы это значило?" выжжен на наших физиономиях каленым железом, на каждом шагу мы теряемся в догадках относительно того, что же произошло; хорошее или дурное. Люда Штерн когда-то работала в американской фирме, и однажды босс, моложавый спортивный американец, сказал ей, что хочет пригласить ее в бар—поделиться огромным личным несчастьем. Они спустились в бар. Людка дико кокетничала, раскатисто смеялась. босс грустил, а потом сказал, что горе его заключается в необходимости лишить себя такого прекрасного человека и работника, как Люда. Все это означало, что ее уволили, а в Америке потеря работы очень много значит, человек успевает нахапать в кредит всякого барахла, и что потом делать—неясно. Короче, языка мы не знаем и не будем знать никогда, то есть, все мы примитивно объясняемся, но оттенки совершенно непонятны, так что осмысленные разговоры—не для нас.

Законов мы не знаем, привычная юридическая интуиция в этих условиях—бесполезна, достаточна сказать, что за 4 года в Америке я почти беспрерывно нахожусь под судом. Меня судили за плагиат, клевету, оскорбление национального достоинства, нанесение морально-го ущерба (Глаша укусила вонючего американского ребенка), а сейчас нас с Леной судят за двенадцать с половиной тысяч долларов, которые мы взяли в банке для нашего приятеля, и которые он не хочет (да и не может) возвратить. Суды в Америке долгие, формальные, тянутся месяцами, выматывают душу , и результаты могут быть самыми неожиданными Я уже писал, что общая сумма наших с Леной долгов составляет более 30 тысяч. вообще, принципы финансовой жизни тут совершенно иные, в обращении находятся довольно значительные суммы, выделяя из себя, допустим, одну восьмую часть—на каждодневное существование, то есть, в Союзе человек зарабатывал 200 рублей, и мог эти деньги истратить, тут я зарабатываю, скажем, 18—20 тысяч в год, треть сжирают налоги, остальное как-то вращается, перемещаясь из одной горящей точки в другую, а для жизни я изымаю, например, 100—150 долларов в неделю, чего мне абсолютно и явно не хватает. Сама психология расходов тут совершенно иная. Допустим, мы с Леной считаемся "паблик фигьюрз" (общественные люди), у нас должны быть красивые зубы, в Америке еще никто не видел публично выступающего человека без зубов, в результате около шести тысяч ушло на это дело, ремонт затянулся на год, я. например, износил четыре временные челюсти и так далее. По роду своих занятий я пять- шесть раз в неделю встречаюсь с разными людьми и почти всегда бываю заинтересованной стороной, это значит, я должен пригласить человека в ресторан, я не могу беседовать с ним в парке на скамейке, или сказать. "'Можно, я к вам зайду", меня сочли бы ненормальным, а от уровня ресторана зависит успех переговоров, поскольку расходы являются эквивалентом моего к собеседнику отношения, сотни американских анекдотов по¬строены на курьезе; предлагая сделку, человек пригласил собеседника в "Блимпи" или "Макдоналд"— это система дешевых забегаловок.
Второе, что делает здешнюю жизнь иногда совершенно невыносимой—это постоянная борьба за свою безопасность. Мы живем в самом криминальном городе мира, в Нью-Йорке за год убивают две тысячи человек (побольше, чем в Афганистане), среди которых десятки полицейских, здесь фактически идет гражданская война, то же самое, или почти то же самое происходит во всех крупных го¬родах Америки, и большинстве американцев рассуждают так, что лучше сдаться красным, которые ликвидируют бандитизм. В провинции, конечно, ничего этого нет, но в провинции мне совершенно нечего делать, и я никогда по доброй воле из Нью- Йорка не уеду, так что, приходится воевать. Есть разные способы уберечься от опасности, евреи в Бруклине (главным образом—бывшие одесситы) создали что-то вроде милиции, организовали дозоры, ходят с автоматами и так далее. Мы с Леной выбрали пассивный способ, то есть—поселились в дорогом районе, квартира наша стоит сейчас 600 долларов в месяц –это стоимость, четырех дубленок или 120 бутылок водки, но и у нас время от времени бывают перестрелки, грабежи и убийства, к счастью, никто из нас не служит, Лена купила наборную машину и берет заказы на дом, а я сочиняю всякую халтуру и раз в неделю отвожу ее в город, мы живем как бы В Озерках. Даже в нашем сравнительно тихом Квинсе зарегистрированы десятки организованных банд со своими казначеями, идеологами, бухгалтерами, адвокатами и пр. Это—буржуазный Квинс, а, скажем, в Гарлеме, Бронксе. Нижнем Манхеттене есть огромные районы,
куда уже не заглядывает полиция, и откуда криминальная информация уже не попадает в газеты, там происходит что-то жуткое. Я года два назад писал репортаж из ночного Гарлема, мы были вчетвером, взяли галлон водки (я тогда еще был пьющим), вооружились пистолетами, и в результате от страха так шумели и кричали, что мой приятель фотограф вдруг сказал: '"Обрати внимание, мы здесь страшнее всех!". И действительно. чернокожие с опаской поглядывали на русских журналистов.

Короче, переехать в более дешевую квартиру мы не можем, и эти 600 долларов—больше половины наших месячных расходов.
Третья проблема—человеческие отношения. Я не говорю об американцах, с ними мы всегда будем чужими, то есть, я общаюсь с 15—20-ю людьми, но исключительно по делу. Это—переводчики, литературные агенты, редакторы и профессора слависты. В делах американцы, как правило, безупречны, доверчивы, обязательны и так далее, но отношения российского типа с ночными беседами, внезапными появлениями, одалживаниями денег—здесь совершенно исключены. Американское "друг" соответствует русскому "знакомый". Я, например, дружу с Воннегутом, он хорошо к нам относится, неоднократно и в разных формах выражал свою литературную симпатию, но когда у него было 60-летие (Воннегут похож на страшно истаскавшегося 20- летнего студента), он позвонил и сказал: "Приходи в такой-то ночной клуб к одиннадцати, когда все будут уже пьяные..." То есть, на торжественную часть меня не пригласили, там была публика другого сорта—бизнесмены, ученые, киношники, а меня позвали как бы с черного хода, и это не оскорбление, он совершенно не имел в виду меня обидеть, он просто выразил с большей или меньшей точностью уровень наших отношений. И так далее. Никакой задушевности. никаких пятерок до получки, никаких звонков без повода, только одни сплошные дела, и это нас, в общем, устраивает, на американцев мы давно махнули рукой, гораздо хуже складываются отношения с соотечественниками. С философской точки зрения все нормально, зависимость сплачивает, а свобода—разъединяет, дома все воевали с начальством и были дружны, как подпольщики, здесь начальство отсутствует, инерция неутихающей битвы жива, и поэтому все воюют друг с другом. Многие героические диссиденты превратились либо в злобных дураков, как Максимов, либо (как это ни поразительно) в трусов и приживалов из максимовского окружения, либо в резонеров, гримирующихся под Льва Толстого и потешающих Запад своими китайско- сталинскими френчами и революционно- демократическими бородами Почти все русские здесь рядятся в какую- то театральную мишуру, Шемяка увесил себя железными масонскими цацками, спит в сапогах, потому что снимать и надевать их—чистое наказание, Неизвестный (неглупый и литературно одаренный человек) говорил при мне коллекционеру Нортону Доджу: "Жизнь—это горизонталь, Бог—это вертикаль, в точке пересечения—я, Микеланджело, Шекспир и Кафка".
Тамара в одном из писем спрашивает, почему мы все не дружим. Так вот, наверное, я тоже изменился (не меняется, как известно, только Лена Довлатова), но с друзьями творятся какие- то странные вещи. Ефимов стал бизнесменом и дерет три шкуры с авторов, но с ним я продолжаю общаться, внутри своей жесткой финансовой политики он честный, и к тому же хорошо работает, с Л.Ш. общаться все труднее, она стала злая, как пантера, завистливая, кокетливая, безрезультатно пристает к знаменитостям, Виньковецкий богат, жаден, религиозно нетерпим и смехотворен, Бродский не меняется, хоть и получил "Стипендию гениев"—200000. это много даже в Америке. О художниках я почти ничего не знаю, Г. Хлестаков и шулер, никто из русских художников настоящего международного успеха не добился, некоторое исключение составляют Шемякин, Неизвестный и отчасти Целков, но все они—этнические звезды, медведи, научившиеся ездить на велосипедах. Мирового признания добились Бродский и Барышников, остальные, даже самые успешные—у подножия этой горы, большинство по здешним меркам очень бедствуют и так далее. Промелькнул раза два в каких- то галереях переодетый в артиста Столярова—Есауленко, выставил маленькую тусклую креветку, где-то что-то оформил Лева (он же Феликс) Збарский, Лимонов написал похабную книгу о своей несчастной, голодной жене, личико которой усыпано выпавшими ресницами, при этом все глаголят, вещают, учат американцев демократии и капитализму, вообще здесь очень много старых песен, вывернутых наизнанку, стойкие антикоммунисты до странности напоминают отставных полковников в сквере, кругом бродят герои Ильфа—любимцы Рабиндраната Тагора и отцы русской демократии...

Милая Юля, скоро утро, а я еще не сказал ничего существенного. Продолжаю отрывисто, как бы—пунктиром.
Американская жизнь в принципе исключает стабильности, будь то цены, доходы, отношения, завтрашний день всегда в тумане, понятие нулевого шанса отсутствует, но перемены к худшему все же более распространены. Высшие из моих достижений заключаются в том, что я: а. Родил полноценного младенца Никки; б. Зарабатываю на жизнь литературой и журналистикой (не служа), что удается весьма немногим; в Моя жена работает дома, платя няне 60 долларов в неделю; г. Окончательно покончено с пьянством. К этому можно добавить, что я до сих пор не в тюрьме, и это тоже показатель качественный.
Потеряно тоже немало, дома не печатали, а здесь нет аудитории, американцы не считаются, они имеют дело не с тобой, а с переводами—ощущение довольно странное. Кроме того, я с некоторых пор очень тоскую по Ленинграду, Таллинну, и Пушкинским Горам, но об этом я даже не хочу говорить
Катя—очень дерзкая, независимая, явно привлекательная внешне, ничему толком не учится, книг не читает, слава Богу—не употребляет наркотиков, заканчивает школу, вечерами где-то пропадает, ездит с друзьями на машине за рок-группой под названием "Сексуальные пистолеты", совершенно в нас не нуждается, мы для нее—неприличные этнические родители, вроде индусов или корейцев. Бабку Катя игнорирует, маму любовно и жалостливо презирает, со мной глухо враждует, ведь я по- прежнему не обладаю ничем таким, что может ее покорить, я уже не стану певцом или торговцем наркотиками, а писатели, даже относительно признанные (из категории этнических звезд), находятся в смысле престижа между бухгалтерами и шоферами грузовиков...
...Милая Юля, письмо получилось абсолютно дикое, сумбурное, и мне кажется, что ты будешь чем-то раздражена, поскольку все раздражены, я даже хотел бы это письмо не отправлять, но написать другое, более разумное, я уже не в состоянии Не сердись на меня, Мы тебя очень любим, и Сашу, естественно, тоже, мы часто говорим о том, что Юля—оптимистка, резвая и удачливая, она бы не пропала, я в этом абсолютно уверен, ты действительно обладаешь качествами, очень здесь ценимыми, в отличие от пасмурного меня. Поверь, мы думаем о вас не реже, чем вы о нас, мы не буржуи, много, очень много работаем, часто грустим, но что - то главное было сделано правильно. Скоро, не позже лета, у меня выйдет одна книжка в приличном издательстве, может, я заработаю какие- то ощутимые деньги, и так далее. Всех обнимаю.
Помнящий и любящий вас С.Довлатов.

17 февраля.
Милая Юля! Спасибо за все—письмецо твое от 27-го января получил.
Посылая это самое, я надеялся, что ты вычтешь из Бори и Валерия то, что эти молодцы тебе должны. И надеюсь, так и получилось.
В скором времени ты получишь еще один пакетик от меня: раздели содержимое на троих—ты, Валерий и Боря.
Тамара, насколько я знаю, что-то унаследовала от Анели, так что ей целесообразнее отправить посылку. Такова деловая часть. У нас все более или менее по-старому. Катя живет отдельно, в центре города, и работает менеджером в рок-группе. Раза два эти металлисты к нам захаживали, джинсы они носят так, что ровно половина жопы торчит наружу, а если кто-то из них еще и наклоняется, то анус виден полностью. Впрочем, Лена, видимо, права, когда говорит: Катя занимается тем. чем хочет, банков не грабит, наркотиков не употребляет и денег у тебя не выпрашивает, так чего же тебе от нее еще надо?..
Коля—вздорный, капризный, говорит по-русски и по-английски, но читать ни на каком языке не хочет, все его любят и балуют, морда славная, и еще он большой силач, недавно поломал дверной замок в квартире нашего приятеля.
Мама и Донат, слава Богу, живы, чувствуют себя то лучше, то похуже, но ничего страшного мы в обозримом будущем не ожидаем. У матери все те же проблемы, что и 10 лет назад—головокружения, бессонница, но сердце, кажется, здоровое. Любая медицинская помощь ей обеспечена.
Я—больной и ворчливый старик, не курю, стараюсь не пить, лечу свой цирроз травяными чаями