Когда кто-то в следующий раз решить пойти на столицу, он уже не будет останавливаться на последней паре сотен километров…

Между выборами и демократией есть фундаментальное противоречие.

Людям очень трудно понять, что представлять их должны такие же, как они, а не лучшие. И поэтому когда мы идём на выборы, мы голосуем за «лучших», а не тех, кто подобен нам.

А власть лучших это аристократия)

Если в БРИКС вступят Египет, Аргентина, Аравия и Иран, то он превратится в ЕБАРАКИС.

Борис Кагарлицкий (иностранный агент)
О СТАЛИНИЗМЕ И КПРФ:

Ну за что нам хвалят Сталина? За то, что он порвал с большевистским утопизмом. За то, что, в отличие от других коммунистов, понял, что государство важнее идеологии. За то, что сделал Совет министров независимым от контроля партии с ее никчемными программными установками. За то, что боролся против мирового еврейского заговора. За то, что встал в один ряд с великими русскими царями из династии Романовых.

Странным образом в этих панегириках Сталин предстает единомышленником и даже эпигоном Александра Солженицына. Непонятно только, почему сначала первый сажал второго, а потом второй всю жизнь разоблачал первого. Немного напутали, да?

Однако Сталин, как бы к нему ни относиться, все же не был антикоммунистом. Это простой исторический факт. Не был он и большим поклонником Русской православной церкви. С империей Романовых боролся, даже в тюрьме за это сидел. Работал в одном Политбюро с откровенными противниками империи – Лениным и Троцким! И от большевизма никогда не отрекался, и борьбу с революционной заразой никогда своим политическим принципом не объявлял.

На протяжении 1990-х годов на любой вопрос о Сталине и его политике лидеры КПРФ отвечали невнятными отговорками, что, мол, была противоречивая эпоха. Тут возразить нечего – эпоха была (как и любая другая) весьма противоречивая. Но в том-то и состоит проблема, чтобы понять, в чем конкретно состояли противоречия эпохи!

Сталинский режим был по отношению к революции 1917 года тем же, чем был бонапартистский режим по отношению к Франции времен якобинцев. Революцию сменил порядок, установленный в интересах новой бюрократии. Но этот порядок опирался на перемены, произошедшие в обществе. Подавляя демократический импульс революции, уничтожая старые партийные кадры, изменившаяся система продолжала модернизацию страны, сохраняла и даже развивала провозглашенные революцией социальные завоевания. В этом был секрет ее жизнеспособности, того, что система смогла продержаться три с лишним десятилетия после прекращения массовых репрессий.

В современной России принято публично демонстрировать ностальгию по советским временам. Только по чему именно в советской эпохе мы тоскуем? По эффективной системе государственной безопасности или по социальным гарантиям? По ГУЛАГу или по общедоступному образованию, позволявшему подниматься наверх выходцам из низов общества? По большой армии или по большой науке? Понятно, что в прошлом одно было увязано с другим. Но сейчас-то эпоха другая. Что из прошлого мы собираемся взять в будущее?

Современный национализм готов взять в советской системе все самое худшее, реакционное, авторитарное, но решительно и последовательно отвергает все то, что в ней было прогрессивного, передового, демократического. В этом смысле либеральные ниспровергатели советского опыта и националистические воздыхатели по прошлому не так уж сильно друг от друга отличаются.

Что касается лидеров КПРФ с их любовью к русскому самодержавию и официальному православию, то будет глубоко несправедливо называть их сталинистами. По своей идеологии они ближе всего к белогвардейцам и черносотенцам, в лучшем случае к той части монархической эмиграции, которая примирилась с новой властью в конце 1930-х годов, увидев в Сталине нового царя. Им импонировало в режиме Сталина все то, что противостояло революции 1917 года, и отвратительно было то, в чем проявлялась связь с революцией, преемственность по отношению к ней.

Нет, лидеры сегодняшней КПРФ не сталинисты. Для них сталинизм 1930-х годов – чересчур западническая, излишне модернистская, рационалистическая и недопустимо радикальная идеология.
Они даже до сталинизма не доросли.

Источник: https://vk.com/wall-201729818_665

Не так давно была годовщина убийства одного великого революционера. Выкладываем отрывок из его произведения.

"В обществе, свободном от классовых антагонизмов, не будет конкуренции ради прибыли и не будет борьбы за политическую власть; энергия и страсти человека обратятся на творческое подражание в сферах техники, науки и искусства. Основой для создания и конкуренции друг с другом новых «партий» станут идеи – по поводу планирования людских поселений, тенденций в образовании, стилей в театре, музыке, спорте, планов гигантских каналов, орошения пустынь, управления климатом, новых химических гипотез и так далее. Эта борьба будет захватывающей, драматической, страстной, она охватит общество как целое, а не только узкие касты для избранных. Искусство не будет, следовательно, испытывать недостатка в тех разрядах общественной нервной энергии, в тех колеллективно-психических толчках, которые приводят к созданию новых идей и образов. Люди разделятся на художественные «партии» в соответствии с темпераментом и вкусами. Человеческая личность будет расти, шлифоваться и развивать свое бесценное свойство: ничем достигнутым не удовлетворяться."

«Литература и Революция» Лев Давыдович Троцкий

На Рабкоре вышла моя статья о том, как в 90-е коммунисты и левопатриоты были в основном против войны, а сегодня, после того, как Путин поманил их в СССР.2.0, в основном оказались среди самых отмороженных милитаристов. Ещё важная линия про Навального, который сейчас явно сознательно клонит к тому, что давно близкая многим из нас идея прямой преемственности "демократов" 90-х и путинизма, должна стать базовой для всех противников режима.

«Это разговор, ведущий к конкретным политическим выводам о том, какой должна быть новая оппозиция – антиэлитарной и радикально-демократической. И какой не должна быть – "да ты посмотри на этот народ, ну какие из них присяжные", "неважно, что он вор, зато технократ и за велодорожки", "этим людям дай волю, они такого навыбирают", "правительство все еще единственный европеец в России"…

Конечно, полевение создателя ФБК имеет свои пределы, но замечательно, если его авторитет несгибаемого борца с Путиным сегодня помогает убедить большую аудиторию в том, о чем последовательные социалисты и коммунисты говорили много лет. Путинский режим – прямой наследник ельцинского. Сегодняшняя “СВО” – наследница Первой чеченской. Антивоенная позиция – обязательная часть оппозиционной повестки, настоящий вызов диктатуре и тогда, и сейчас»

https://rabkor.ru/columns/editorial-columns/2023/08/28/peace_fighters_in_the_90s_and_today/
 

Послание ясно. Даже у МЯГКИХ (а ля Эд Милибенд) левых нет значимого будущего в Лейбористской партии им И.В. Стармера.

В настоящее время доминирующим политическим течением является блэризм примерно 2005 года, когда руководство стало одержимо коммерциализацией британских государственных услуг.

Проблема в том, что страна больше похожа на то, что было в 1974 году, в период беспорядков и упадка. Инвестиции отчаянно необходимы для устранения проблем в сфере услуг и для запуска промышленности, чтобы помочь Британии расти. И в отличие от победы лейбористов в 1997 году, наблюдается возрождение рабочего движения, а молодое поколение более политизировано: это потенциально мощные силы, но, по всей видимости, лейбористское правительство их разочарует.

Стармер сейчас справедливо чувствует себя гегемоном, но лидерство оппозиции по опросам полностью обусловлено самоуничтожением Тори, а не каким-либо энтузиазмом по отношению к лидеру и его по большей части анонимной команде. Такая политика не предлагает никакого значимого ответа нации, переживающей кризис. Есть те, кто жаждет социальной, экономической и экологической справедливости, и они потворствуют иллюзиям, что партия будет более амбициозной в правительстве, но, как и «Новые лейбористы», она будет только крениться вправо. Многие из них хранят молчание в преддверии выборов, сплачиваясь вокруг оппозиции как единственного средства положить конец катастрофическому правлению тори. Когда реальность стармеризма – и блэровского переворота – станет очевидной в правительстве, их разочарование будет самым горьким…

https://www.theguardian.com/commentisfree/2023/sep/04/blairites-keir-starmer-shadow-cabinet-left

Больше всего, конечно, нельзя нарадоваться как следует на позицию редколлегии газеты Guardian — не прошло и четырёх лет после того как вся редакция дружно проламывала газетной фомкой череп одному тут дедушке, который, внезапно, продвигал популярную народную программу и имел все шансы взять власть, как эта же самая редакция внезапно принялась жаловаться на то, что стармеризм представляет из себя смесь воды и клея ПВА и что из политики исчезли радикализм, надежды и перемены.

Удивительно.

Почему же сэр Кир не скачет на коне? Ведь, как сообщала нам The Guardian в 2020-м, он может всё.

Политические конфликты возникают не из того, что люди не могут друг друга понять.

А из-за того, что у них в прицепе несовместимые позиции, созданные несовместимыми интересами.

Следовательно, разрешение политических конфликтов невозможно через поиск общего языка, а только через победу одной из позиций и подавления другой

Таким образом, в принципе отсутствует «правильная рациональная политика.»

Немного мемасиков

Время для классики!

Кто доброй сказкой заходит на стрим?
Кто с детства бьет капитализм?
Кто не ученый, не поэт,
А покорил весь белый свет,
Кого повсюду узнают,
Скажите, как его зовут?
Ка! Га! Рли! Цкий!*
КА ГА РЛИ ЦКИЙ!
В голове его весь Маркс,
И уничтожен будет враг,
Электорату он покажет нос
И доведёт он праваков до слез,
Он очень скоро будет тут,
Скажите, как его зовут?
Ка! Га! Рли! Цкий!
КА ГА РЛИ ЦКИЙ!
Он окружен людской молвой,
Он не системный - он живой!
В его руках от счастья ключ,
И потому он так везуч,
Он вызывает вас на бой
О нём гудит 42-ой!
Ка! Га! Рли! Цкий!
КА ГА РЛИ ЦКИЙ!

*Иностранный агент
Источник: https://vk.com/wall-125289527_24890

      — Когда я думаю, — снова заговорил Толя, — что, не будь его, Аллан и Дерек остались бы живы, мне хочется сделать что-то такое, чего я никогда не хотел делать.
   Эрнст пожал плечами и отошел к столу.
   — И я всегда думаю, — продолжал Толя, — почему Дерек не стрелял? Он мог бы перебить всех…
   — Он не мог, — сказал Эрнст.
   — Почему не мог?
— Ты пробовал когда-нибудь стрелять в человека?
   Толя сморщился, но ничего не сказал.
   — В том-то и дело, — сказал Эрнст. — Попробуй хоть представить. Это почти так же противно.
   Из репродуктора донесся жалобный вой. «ПОМОГИ ПОМОГИ Я БОЮСЬ ПОМОГИ…» — печатал автомат-переводчик.
   — Бедные злые люди… — сказал Толя.

«Бедные злые люди»
Братья Стругацкие

Репост не означает факта полного согласия всех членов редакции)

Мнение одного социалиста
Политическая храбрость и воля к использованию власти ради воплощения своих идей — вот чего, безусловно, не хватает современным левым.

Неискушенный наблюдать может увидеть во многих странах Европы и Америки политический «маятник», при котором левые и правые поочерёдно сменяют друг друга.

Но что мы видим на самом деле? Своеобразный «эффект храповика». Ни одна правая партии, приходя к власти, не боится последовательной реализации собственных обещаний. Нигде ни одна правая партия не будет долго размышлять о том, как их политика отразиться на их рейтингах. Ни одна правая партия не страшится зайти «слишком далеко» в своём чёрном деле.

Что же мы видим у Левых? Вечный страх лишь при малейшим напоминает том, что они обещали своему народу ещё незадолго до выборов. Каждая их мера, направленная на реализацию самых базовых принципов, неизбежно встречает сомнения в собственных же рядах. Самая умеренные реформы в рамках законности пройдут тысячу обсуждений, прежде чем будут реализованы. А уж если встретят серьёзное сопротивление правящего класса, то будут отменены.

Таким образом, сам «маятник» с каждым электоральным циклом медленно но верно смешается вправо. В этом есть тайна успеха правых сил. И в этом нам, левым, следовало бы у них поучится.

Нам не нужна победа с минимальным перевесом и пребывание у власти в течение четырёх или восьми лет. Наша цель — полный политических разгром правых сил. Если мы хотим побеждать, мы должны в первую очередь перестать бояться самих себя. Мы должны ломать об колено неолиберальные структуры точно так же, как правые, приходя к власти, ломают об колено так долго выстраиваемые левыми компромиссы. Сумасшедших правых (а таковых все больше) смогут победит лишь безумные левые.

Если левые хотят побеждать, то они должны стать безумными.
The left must be crazy!

Эрнесто Лакло «Невозможность общества»

В этих кратких наблюдениях я хотел бы затронуть несколько проблем, которые являются центральными для современной марксистской теории идеологии. Очевидно, что при обсуждении этих проблем мы сталкиваемся с теоретическим парадоксом. Этот парадокс может быть сформулирован следующим образом: никогда ранее рефлексия об «идеологии» столь значительно не присутствовала в центре марксистских теоретических подходов; однако в то же самое время никогда ранее границы и референциальная идентичность «идеологического» не становились столь размытыми и проблематичными. Если интерес к идеологии возрастает параллельно с расширением исторической эффективности, приписываемой тому, что традиционно рассматривалось как сфера «надстройки» – и это расширение является ответом на кризис экономистской и редукционистской концепции марксизма, то сам этот кризис ставит под вопрос социальную всеобщность, конституируемую вокруг различия базиса-надстройки. Как следствие, нельзя больше идентифицировать объект «идеологии» на языке топографии социального.
В рамках марксистской традиции мы можем выделить два классических подхода к проблеме идеологии. Эти подходы часто – но не всегда – смешиваются. При первом подходе «идеология» мыслится на уровне социальной всеобщности; при втором она отождествляется с ложным сознанием. Кажется, что сегодня оба подхода размыты в результате кризиса посылок, на которых они основывались: обоснованность первого зависела от концепции общества как постижимой всеобщности, рассматриваемой как структура, на которой основываются ее отдельные элементы и процессы. Обоснованность второго подхода предполагала концепцию человеческого фактора – субъекта, обладающего максимальной внутренней гомогенностью, неузнавание которой постулировалось в качестве источника «идеологии». В этом отношении оба подхода основывались на эссенциалистской концепции общества и социальной деятельности. Чтобы ясно осознать проблемы, заведшие теорию идеологии в ее нынешний тупик, нам следует рассмотреть кризис этой эссенциалистской концепции в обоих ее вариантах.
Обратимся сначала к кризису концепции социальной всеобщности. Цель всех холистических подходов заключается в том, чтобы закрепить значение любого элемента или социального процесса внеего самого, то есть в системе отношений с другими элементами. В этом отношении модель базиса-надстройки играла двусмысленную роль: хотя она заявляла об относительном характере идентичности и базиса и надстройки, в то же самое время она наделяла эту относительную систему центром. Поэтому в совершенно гегельянской манере надстройка отомстила признанием «сущностности» видимости. Более того, структурная всеобщность должна была представлять собой объект, обладающий собственной позитивностью, который можно было бы описать и определить. В этом отношении эта всеобщность работала как основополагающий принцип постижимости социального порядка. Статус этой всеобщности был статусом сущности социального порядка, которая должна была узнаваться за эмпирическими колебаниями, проявляющимися на поверхности социальной жизни. (Отметим, что здесь нет угрозы оппозиции структурализм/историцизм. Не важно, синхронической или диахронической является всеобщность; важно, что в обоих случаях она служит основанием всеобщности, которая являет собой постижимый объект «знания» [cognitio], понимаемого как процесс осознания). Вопреки этому эссенциалистскому представлению мы в настоящее время стремимся признать бесконечность социального, то есть тот факт, что всякая социальная система ограничена, что она всегда окружена «избытком значения», которым невозможно овладеть, и, следовательно, что «общество» как единый и постижимый объект, на котором основаны его частные процессы, невозможно. Рассмотрим двойственный жест, с которым связано узнавание этого. Великое достижение структурализма заключается в признании относительного характера всякой социальной идентичности; пределом для него была трансформация этих отношений в систему, в опознаваемый и постижимый объект (то есть в сущность).

Но если мы утверждаем относительный характер всякой идентичности и если в то же самое время мы отказываемся от фиксации этих идентичностей в системе, тогда социальное должно отождествляться с бесконечной игрой различий, то есть с тем, что в самом строгом смысле слова мы можем назвать дискурсом – при условии, разумеется, что мы освободим концепцию дискурса от ее ограниченного значения как речи и письма.
Этот первый жест, таким образом, подразумевает невозможность фиксированного значения. Но это еще не все. Дискурс, в котором значение не может быть зафиксировано, есть не что иное как дискурс психотика. Следовательно, второй жест заключается в попытке осуществить эту, в конечном счете, невозможную фиксацию. Социальное – это не только бесконечная игра различий, но это также попытка ограничить эту игру, приручить бесконечность, заключить ее в конечность порядка. Но этот порядок – или структура – больше не принимает форму основополагающей сущности социального; скорее это попытка –нетвердая и сомнительная по определению – охватить «социальное», установить гегемонию над ним. В известном смысле, существует сходство между тем, к чему мы здесь стремимся, и попыткой Соссюра ограничить принцип произвольности знака, утверждая относительный характер данной произвольности. Соответственно, проблема социальной всеобщности формулируется в новой терминологии: «всеобщность» не устанавливает границы «социального», превращая его в фиксированный объект (то есть «общество»). Скорее социальное всегда выходит за пределы попыток конституировать общество. В то же самое время, однако, эта «всеобщность» не исчезает: хотя соединение этих попыток, в конечном счете, невозможно, тем не менее, возможен переход к относительной фиксации социального через институт узловых точек. Но если дело обстоит таким образом, вопросы касательно узловых точек и их относительного значения не могут определяться sub species aeternitatis. Каждая общественная формация обладает своими собственными формами детерминации и релятивации автономии, которые всегда вводятся посредством сложного процесса сверхдетерминации и потому не может учреждаться a priori. С таким пониманием капитулирует различие базиса-надстройки, а вместе с ним и концепция идеологии как необходимого уровня каждой общественной формации.
Если мы сейчас начнем рассмотрение второго подхода к идеологии – идеология как ложное сознание, – то обнаружим сходную ситуацию. Понятие ложного сознания имеет смысл только в том случае, если можно зафиксировать идентичность социального агента. Только на основе знания о его истинной идентичности мы можем утверждать, что сознание субъекта «ложно». И это, конечно, предполагает, что идентичность должна быть позитивной и непротиворечивой. В рамках марксизма концепция такого рода субъективности основывается на понятии «объективных классовых интересов». Я не собираюсь здесь подробно обсуждать формы учреждения, следствия и границы такой концепции субъективности. Я лучше просто сошлюсь на два процесса, приведших к прогрессивному отказу от нее. Во-первых, разрыв между «действительным сознанием» и «приписанным сознанием» становился все более глубоким. Способ, которым заполнялся этот разрыв – через присутствие Партии, игравшей роль носителя объективных исторических интересов класса, – вел к образованию «просвещенного» деспотизма интеллектуалов и бюрократов, которые выступали от имени масс, объясняли им их истинные интересы и навязывали все более и более тоталитарные формы контроля. Реакция на такое положение неизбежно принимала форму утверждения действительной идентичности социальных агентов, противостоящих «историческим интересам», которыми их обременяли. Во-вторых, сама идентичность социальных агентов все более и более ставилась под сомнение, когда поток различий в развитых капиталистических обществах показал, что идентичность и гомогенность социальных агентов была иллюзией, что всякий социальный субъект, по существу, является децентрованным, что его/ее идентичность – это всего лишь изменчивая артикуляция непрерывно изменяющихся положений.

Тот же избыток значения, тот же сомнительный характер любой стуктурации, который мы находим в области социального порядка, также должен быть обнаружен в области субъективности. Но если всякий социальный агент – это децентрованный субъект, если при попытке определить его/ее идентичность мы не находим ничего, кроме калейдоскопического движения различий, то в каком смысле мы можем говорить о том, что субъекты не узнают себя? Теоретическое основание, которое делало осмысленной концепцию «ложного сознания», несомненно, распалось.
Все выглядит так, как если бы две концептуальные структуры, прежде придававшие смысл концепции идеологии, рассыпались и потому концепцию следует ликвидировать. Однако я не думаю, что это было бы удовлетворительным решением. Мы ничего не можем сделать без концепции неузнавания именно потому, что само утверждение о том, что «идентичность и гомогенность социальных агентов является иллюзией», нельзя сформулировать без использования категории неузнавания. Критика «натурализации значения» и «эссенциализации социального» есть критика неузнавания их истинного характера. Без этой посылки всякая деконструкция была бы бессмысленной. Все выглядит так, как если бы могли сохранить концепцию идеологии и категорию неузнавания, только инвертируя их традиционное содержание. Идеологическое заключалось бы не в неузнавании позитивной сущности, но в совершенно обратном: оно заключалось бы в непризнании сомнительного характера всякой позитивности, невозможности какого-либо окончательного соединения. Идеологическое заключалось бы в тех дискурсивных формах, посредством которых общество пытается учредить себя как таковое на основе герметизации, фиксации значения, непризнания бесконечной игры различий. Идеологическое было бы волей к «всеобщности» всякого тотализующего дискурса. А поскольку социальное невозможно без определенной фиксации значения, без дискурса герметизации, идеологическое должно рассматриваться как учредитель социального. Социальное существует только как тщетная попытка учредить невозможный объект: общество. Утопия – это сущность любой коммуникации и социальной практики.
Перевод с английского Артема Смирнова

Источник: https://vk.com/wall-159146575_4763698

Почему распада не будет

Что есть распад государства?
Это дезинтеграция государства. Прекращение экономического сотрудничества, закрытие границ, отмена законодательства и замена его другим. Это раздел людей, семей, активов, народов, который часто начинается или предшествует вооруженному противостоянию и кровопролитию.

Кто лоббирует распад?
Как правило, распад лоббирует абсолютное меньшинство, часть истеблишмента либо группа людей, не имеющая доступа к власти, находящаяся под давлением правящей элиты.

Зачем часть истеблишмента лоббирует распад?
Безусловно, она делает это, преследуя свои корыстные цели: давление на правящую элиту с целью выделения дотаций и обретение независимости, чтобы захватить власть. И всё ради обогащения и пущего угнетения теперь уже «свободной» части населения.

Справиться с этой проблемой можно через демократизацию либо отстранение от рычагов влияния этой части истеблишмента (не важно как). Последний способ чреват замыканием порочного круга.

Зачем группа людей, не имеющая доступа к власти, находящаяся под давлением правящей элиты, лоббирует распад?
Эта группа желает получить политическую власть и ради этого обращается к угнетаемой части народа либо хочет получить такую власть и создает ложную повестку, с целью спровоцировать движение за сецессию или сепаратизм. Вина в существовании такой группы людей лежит на самой правящей элите.

Справиться с этой проблемой поможет договор с лидерами этих людей и предоставление им места во власти или проведение демократизации страны (если это недемократический режим) либо ликвидация такой группы через репрессии или кампанию по дискредитации.

Каково положение в России первых и вторых?
В России — полный комплект, есть и те и другие. Апробация жестких методов не приемлема (во всяком случае для меня). Приводить пример первых не стану для своей же безопасности (хотя они и так известны), а вот вторых — легко, мне за это ничего не будет.

Итак, чаще всего таковыми группами являются маргинальные левые, которые, вообщем-то, создают давольно токсичную среду, чем отпугивают потенциальную массу избирателей и притягивают единицы таких же маргиналов. Они создают ложную повестку и да — обманывают (хотя могут даже верить в собственную ложь).

Каковы причины для распада?
Никаких. Их и вправду нет ввиду существования общей российской нации, общего экономического пространства и общей истории.

Есть проблема — нашей нации не хватает прочного среднего класса. Когда он появится, тогда и первые и вторые утратят влияние и хоть какой бы то ни было вес, чтобы называться политиками.

@sokolov_next