Forwarded from Фантомы конечности
Вспоминаю, как Б.В. Межуев на семинарах не раз называл идею вечного возвращения того же самого – предельно загадочной и всякий раз выпутывающейся из всех навязываемых ей интерпретаций (надо бы уточнить, считает ли он так до сих пор). Словом, вечно возвращающей того, кто её мыслит, на всё новые герменевтические круги.
Никита приводит не лишённую глубины экзистенциально-этическую её импликацию. Это то, на чём стоит, например, Р. Сафрански. И мне самому она интуитивно близка. Но здесь полезно упомянуть два обстоятельства.
Первое. Самогу Ницше эта идея открылась в ходе мистического видения (Зильс-Мария, 1881), которое распороло его жизнь надвое, развернув мыслителя от скепсиса к неометафизике и стилю философской проповеди. Иными словами, вечное возвращение Ницше скорее проживает, чем понимает. Уже хотя бы поэтому утверждать, что понять эту идею «очень просто» стоит с известной долей осторожности.
Кстати, это подтверждается и биографически. По воспоминаниям Лу Саломе, когда Ницше пытался поведать ей суть этой идеи, то говорил, таинственно понижая голос, и вообще изъяснялся не вполне осмысленно.
И второе. Книгу Ницше «Так говорил Заратустра», которая генетически связана с рождением идеи вечного возвращения, специалисты по Ницше (например, К. Свасьян) отказываются ставить в один ряд с другими книгами Ницше:
«Заратустра» – книга орган-понимания. По мере его формирования открывается возможность вос-приятия других книг Ницше.
Представляется, что идее вечного возвращения стоит приписать такой же метастатус. Это своего рода трансценденталия, в поле мышления которой («понимать ею») могут быть помыслены другие идеи Ницше и не только Ницше.
Однако само это (мета)поле невозможно помыслить, как у нас это любят, ясно и отчётливо, поскольку оно является условием возможности любой ясности и любой отчётливости. Своего рода аналогом вне-ценностного чудовищно-беспредельного бытия, если обращаться к ницшеанской онтологии, поверх которого единственно и возможны любые аполлонические раз-личения и о-пределения.
Никита приводит не лишённую глубины экзистенциально-этическую её импликацию. Это то, на чём стоит, например, Р. Сафрански. И мне самому она интуитивно близка. Но здесь полезно упомянуть два обстоятельства.
Первое. Самогу Ницше эта идея открылась в ходе мистического видения (Зильс-Мария, 1881), которое распороло его жизнь надвое, развернув мыслителя от скепсиса к неометафизике и стилю философской проповеди. Иными словами, вечное возвращение Ницше скорее проживает, чем понимает. Уже хотя бы поэтому утверждать, что понять эту идею «очень просто» стоит с известной долей осторожности.
Кстати, это подтверждается и биографически. По воспоминаниям Лу Саломе, когда Ницше пытался поведать ей суть этой идеи, то говорил, таинственно понижая голос, и вообще изъяснялся не вполне осмысленно.
И второе. Книгу Ницше «Так говорил Заратустра», которая генетически связана с рождением идеи вечного возвращения, специалисты по Ницше (например, К. Свасьян) отказываются ставить в один ряд с другими книгами Ницше:
«Речь идёт о книге, ставящей перед читателем странное условие: понимать не её, а ею, т.е. о книге, самый падеж которой в ряду прочих книг оказывается не винительным, а творительным»
«Заратустра» – книга орган-понимания. По мере его формирования открывается возможность вос-приятия других книг Ницше.
Представляется, что идее вечного возвращения стоит приписать такой же метастатус. Это своего рода трансценденталия, в поле мышления которой («понимать ею») могут быть помыслены другие идеи Ницше и не только Ницше.
Однако само это (мета)поле невозможно помыслить, как у нас это любят, ясно и отчётливо, поскольку оно является условием возможности любой ясности и любой отчётливости. Своего рода аналогом вне-ценностного чудовищно-беспредельного бытия, если обращаться к ницшеанской онтологии, поверх которого единственно и возможны любые аполлонические раз-личения и о-пределения.
🔥7⚡3💯2
То обстоятельство, что всякая диктатура представляет собой исключение из нормы, не означает случайного отрицания любой произвольно взятой нормы. Внутренняя диалектика этого понятия состоит в том, что отрицается именно та норма, господство которой обеспечивается диктатурой в историко-политической действительности. Таким образом, может возникать противоречие между претворяемой в действительность нормой и методом такого ее претворения. Для философии права в этом состоит сущность диктатуры, а именно, во всеобщей возможности отделить нормы права от норм осуществления права. Диктатура, которая не связана зависимостью от отвечающего нормативному представлению, но достигаемого в конкретных обстоятельствах успеха, которая, стало быть, не стремится к тому, чтобы сделаться излишней, есть произвол и деспотизм.
Но стремиться к достижению конкретного результата означает вмешиваться в причинно-следственный ход событий, используя средства, которые уместны настолько, насколько целесообразны, и в той мере, в какой они зависят исключительно от фактических взаимосцеплений этого причинно-следственного процесса. Именно в силу того, что ее оправдывает, диктатура приводит к упразднению существующего правового состояния, ведь речь тут идет о всевластии процедуры, нацеленной исключительно на достижение того или иного конкретного результата, об устранении того, что составляет саму суть права: о пренебрежении к противодействующей воле правового субъекта, если эта воля препятствует достижению успеха; о высвобождении цели из-под контроля права. Конечно, кто видит такую цель только в самом праве, тот попросту не в состоянии составить понятие о диктатуре, поскольку для него всякий правопорядок есть лишь латентная или периодически возобновляющаяся диктатура.
К. Шмитт, "Диктатура"
Но стремиться к достижению конкретного результата означает вмешиваться в причинно-следственный ход событий, используя средства, которые уместны настолько, насколько целесообразны, и в той мере, в какой они зависят исключительно от фактических взаимосцеплений этого причинно-следственного процесса. Именно в силу того, что ее оправдывает, диктатура приводит к упразднению существующего правового состояния, ведь речь тут идет о всевластии процедуры, нацеленной исключительно на достижение того или иного конкретного результата, об устранении того, что составляет саму суть права: о пренебрежении к противодействующей воле правового субъекта, если эта воля препятствует достижению успеха; о высвобождении цели из-под контроля права. Конечно, кто видит такую цель только в самом праве, тот попросту не в состоянии составить понятие о диктатуре, поскольку для него всякий правопорядок есть лишь латентная или периодически возобновляющаяся диктатура.
К. Шмитт, "Диктатура"
🔥4🤝1
В общем-то знаменитое сократическое "я знаю, что ничего не знаю" - это, думаю, не столько положение майевтической пропедевтики, побуждающее к радикальному вопрошанию, и не столько отправная точка для отграничения мнения (δόξα) от знания (ἐπιστήμη), сколько базовый постулат философии как таковой.
Я знаю, что ничего не знаю, но это знание не парализует мысль, а отрезвляет её, ведёт к атараксии (ἀταραξία) - хладнокровию. Это знание отнюдь не приводит к скептическому эпохе (ἐποχή) - воздержанию от суждений - напротив, оно позволяет открыть путь к фундаментальному свойству философии - проблематизации познавательной способности человека. Там, где "здравому смыслу" всё понятно, философии ничего не понятно. Она идёт дальше, к первооснованиям. Она проблематизирует всякое предметное поле, к которому прикасается. Но действие это в конечном итоге оказывается конструктивным, ведь к любой проблеме прилагаются пути её решения и преодоления. Качество же решений - отдельный вопрос.
Я знаю, что ничего не знаю, но это знание не парализует мысль, а отрезвляет её, ведёт к атараксии (ἀταραξία) - хладнокровию. Это знание отнюдь не приводит к скептическому эпохе (ἐποχή) - воздержанию от суждений - напротив, оно позволяет открыть путь к фундаментальному свойству философии - проблематизации познавательной способности человека. Там, где "здравому смыслу" всё понятно, философии ничего не понятно. Она идёт дальше, к первооснованиям. Она проблематизирует всякое предметное поле, к которому прикасается. Но действие это в конечном итоге оказывается конструктивным, ведь к любой проблеме прилагаются пути её решения и преодоления. Качество же решений - отдельный вопрос.
❤8🔥2🗿1
Forwarded from РБК. Новости. Главное
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Один из пасторов вслух произносил молитву, остальные слушали с закрытыми глазами, прося «ниспослание силы» для Трампа и защиту для американских военных.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤1
Каждый древнегреческий философ, конечно, по-своему любопытен. Но у меня особые чувства вызывают две персоны - Эмпедокл и Ксенофан.
Эмпедокл для меня является фигурой завершения и подытоживания традиции раннеантичного гилозоизма - идеи об одушевлённости материи - представителями которой прежде всего являются милетцы. Он не только объединил стихии, но и, что самое принципиальное, выдвинул онтологический первопринцип борьбы Любви (φιλία) и Распри (νεῖκος).
Миром управляют, выражаясь механистическим языком, центростремительность и центробежность, воля к соединению и разъединению, "да" и "нет". И понятно, что Эмпедокл говорил именно о космологическом ракурсе, но эти идеи вполне плодотворно можно прочесть социологически. Такая работа ещё предстоит. В этом я вижу неувядающее значение Эмпедокла и по сей день.
Ксенофан меня завораживает первой, насколько я знаю, попыткой в философской истории Древней Греции построить метафизическую систему противостояния традиционному политеизму. Как говорится - это было не просто смело, это было пи... как смело! И здесь не приходится кивать в сторону условно одиозного Диогена Синопского - речь про события, которые происходили за 150 лет до киников.
Основатель школы Элеатов, учитель Парменида, пожалуй, был первым теологом в классическом смысле, ведь выдвинул идею неантропоморфности и трансцендентности Бога: Бог один и Бог един. Элеаты в принципе были философами Единого, и эта традиция мне гораздо ближе чем, условно говоря, философия Многого - взять только в пример гомеомерии (ὁμοιομέρεια), подобочастные Анаксагора, "семена всех вещей" из принципа "всё во всём", хотя эту теорию я считаю более тонконастроенной, чем демокритовский атомизм. Я против Демокрита и последствий его учения.
Эмпедокл для меня является фигурой завершения и подытоживания традиции раннеантичного гилозоизма - идеи об одушевлённости материи - представителями которой прежде всего являются милетцы. Он не только объединил стихии, но и, что самое принципиальное, выдвинул онтологический первопринцип борьбы Любви (φιλία) и Распри (νεῖκος).
Миром управляют, выражаясь механистическим языком, центростремительность и центробежность, воля к соединению и разъединению, "да" и "нет". И понятно, что Эмпедокл говорил именно о космологическом ракурсе, но эти идеи вполне плодотворно можно прочесть социологически. Такая работа ещё предстоит. В этом я вижу неувядающее значение Эмпедокла и по сей день.
Ксенофан меня завораживает первой, насколько я знаю, попыткой в философской истории Древней Греции построить метафизическую систему противостояния традиционному политеизму. Как говорится - это было не просто смело, это было пи... как смело! И здесь не приходится кивать в сторону условно одиозного Диогена Синопского - речь про события, которые происходили за 150 лет до киников.
Основатель школы Элеатов, учитель Парменида, пожалуй, был первым теологом в классическом смысле, ведь выдвинул идею неантропоморфности и трансцендентности Бога: Бог один и Бог един. Элеаты в принципе были философами Единого, и эта традиция мне гораздо ближе чем, условно говоря, философия Многого - взять только в пример гомеомерии (ὁμοιομέρεια), подобочастные Анаксагора, "семена всех вещей" из принципа "всё во всём", хотя эту теорию я считаю более тонконастроенной, чем демокритовский атомизм. Я против Демокрита и последствий его учения.
❤7
Конный завод "Георгенбург"!
Здесь, в зданиях 1828 года возведения, по-прежнему растят и тренируют спортивных скакунов ганноверской, голштинской и тракененской пород. Очень живописно. Люблю лошадей и всякий раз, как выдаётся возможность, рад с ними повзаимодействовать. Покормил спелым яблочком, погарцевал на душке Матильде :)
P. S. Конь Мистер Де Ниро - в сердечке 😂
Здесь, в зданиях 1828 года возведения, по-прежнему растят и тренируют спортивных скакунов ганноверской, голштинской и тракененской пород. Очень живописно. Люблю лошадей и всякий раз, как выдаётся возможность, рад с ними повзаимодействовать. Покормил спелым яблочком, погарцевал на душке Матильде :)
P. S. Конь Мистер Де Ниро - в сердечке 😂
🔥7❤4🤔1🕊1😍1💯1💋1
А вы сопереживаете инфобизнесмену и "мужскому коучу" Арсену Маркаряну, которого приговорили к 4,5 годам колонии?
Final Results
20%
Да, это несоразмерно жёсткий и несправедливый приговор
41%
Мне совершено безразлична эта персона и это судебное решение
39%
Нет, к судьбе Арсена Маркаряна у меня нет ни капли сочувствия
Офицеры в меньшинстве, но на месте 💪🏻😂
Продолжим, друзья.
Продолжим, друзья.
Ислам в современности претерпевает небывалую экспансию. Как вы относитесь к этому явлению?
Final Results
2%
Очень положительно. Ислам завершает и логически венчает традицию авраамического монотеизма.
7%
Скорее положительно. Ислам - религия братства, дисциплины и прямой связи с Творцом.
12%
Нейтрально. Мне безразлично то, что верующих в ислам становится всё больше.
19%
Скорее отрицательно. Меня не устраивает предельно сильный социальный контроль этой религии.
60%
Очень отрицательно. Ислам знаменует окончательную гибель Европы и западной системы ценностей.
Сверхчеловек и Христианин: архетипы Каспара Давида Фридриха (1774 - 1840) и Теодора Киттельсена (1857 - 1914)
"Странник над морем тумана" - одна из моих любимых картин. Её я читаю культур-пессимистически, на манер философии жизни Ницше. Странник - аристократ духа, взирающий на отчуждённый мир с хладных вершин. Он одинок, но при этом самодостаточен. В его тихом созерцании чувствуется Amor Fati - любовь к судьбе. У Ницше вторая часть "Человеческого, слишком человеческого" называется "Странник и его тень". Странник Фридриха - во многом ницшеанский, хоть картина и написана за 66 лет до работы философа. Его львиная поза с выставленной вперёд левой ногой тверда, он словно всматривается в свои владения, в бескрайнюю пустыню тумана. Если я не ошибаюсь, в "Так говорил Заратустра" Ницше пишет о трёх горных пиках духа - философии, поэзии и музыке. Тот, кто находится на одном из них, видит и другие. У подножий же не видно ничего. Странник Каспара Давида Фридриха находится на таком пике.
А вот образ странника Теодора Киттельсена на картине "Далеко-далеко дворец Сориа Мориа сиял как золото" 1900 года - совершенно не ницшеанский. Напротив - здесь виден глубоко христианский образ Пути и Спасения. Златой Град на холме, озарённый солнцем - эсхатологический символ конца, благой жизни за горизонтом. Но путь к ней тернист и непредсказуем. Туман серой стеной заволок тропы, идти придётся наощупь, во многом наугад. Спасение не гарантировано, но это не значит, что к нему не следует стремиться. В картине Киттельсена есть телеология, свойство завершённости. В картине Каспара Давида - вечное возвращение, без цели и конца.
"Странник над морем тумана" - одна из моих любимых картин. Её я читаю культур-пессимистически, на манер философии жизни Ницше. Странник - аристократ духа, взирающий на отчуждённый мир с хладных вершин. Он одинок, но при этом самодостаточен. В его тихом созерцании чувствуется Amor Fati - любовь к судьбе. У Ницше вторая часть "Человеческого, слишком человеческого" называется "Странник и его тень". Странник Фридриха - во многом ницшеанский, хоть картина и написана за 66 лет до работы философа. Его львиная поза с выставленной вперёд левой ногой тверда, он словно всматривается в свои владения, в бескрайнюю пустыню тумана. Если я не ошибаюсь, в "Так говорил Заратустра" Ницше пишет о трёх горных пиках духа - философии, поэзии и музыке. Тот, кто находится на одном из них, видит и другие. У подножий же не видно ничего. Странник Каспара Давида Фридриха находится на таком пике.
А вот образ странника Теодора Киттельсена на картине "Далеко-далеко дворец Сориа Мориа сиял как золото" 1900 года - совершенно не ницшеанский. Напротив - здесь виден глубоко христианский образ Пути и Спасения. Златой Град на холме, озарённый солнцем - эсхатологический символ конца, благой жизни за горизонтом. Но путь к ней тернист и непредсказуем. Туман серой стеной заволок тропы, идти придётся наощупь, во многом наугад. Спасение не гарантировано, но это не значит, что к нему не следует стремиться. В картине Киттельсена есть телеология, свойство завершённости. В картине Каспара Давида - вечное возвращение, без цели и конца.
❤11🔥2🕊1