https://youtu.be/NZq-KakaXFU?si=mcsqxKC72G6b4GPU

Буквально неделю назад вышел замечательный подкаст с Романом Викторовичем Светловым, ныне заведующим Кафедрой богословия и церковной истории СПбГУ, а ещё недавно директором Высшей школы философии, истории и социальных наук БФУ имени Канта. Советую посмотреть!

https://vkvideo.ru/video-14534763_456261484?pl=-14534763_82&t=1h14m50s

Горд, что учился под началом Романа Викторовича, пусть и всего пару лет. У нас с ним, кстати, тоже есть большой разговор! А тема вовеки неустаревающая - что такое философия!

"Либо ты меняешься, либо всё повторяется".

Такое кредо, друзья.

Доброй ночи 😌

https://vkvideo.ru/video-14534763_456259516?pl=-14534763_82&t=13s

Друзья! Коль немного вспомнили о прошлых интервью, а новые подписчики могут о них совершенно не знать, есть ещё один важный эфир, который, на мой взгляд, заслуживает вашего внимания и поныне.

Это разговор с профессором философского факультета МГУ, доктором философских наук Вадимом Чалым, о либерализме и консерватизме.

Буду рад, если вас заинтересует!

Хорошая компания.

Слева направо - логик и аналитический феноменолог, гоббсианец и политический философ, спинозист и философ откровения, суфий и стоик, и просто чилловый парень.

О жизнь, где твоё жало?..

Пожалуй, первое, что приходит на ум во время чтения романа "Бремя страстей человеческих" Сомерсета Моэма - что это история об извечном противостоянии сердца и рассудка, чувственности и рациональности. Но для меня гораздо более важным оказалось то, на что опирается этот внешний смысловой слой. А именно - легитимность внерелигиозной морали: в какой степени мы можем рассчитывать на благополучную и счастливую жизнь, если элиминируем Бога из сферы должного? И с этого ракурса я бы хотел поделиться прочитанным.

Моэм в своём произведении сразу выстраивает концептуальную рамку христианской теологии. Он повествует о мальчике Филиппе, который после смерти родителей отдаётся на попечение дяде с тётей - набожным англиканам. Воспитываясь в почти пуританских условиях, юноша испытывает некий кризис веры. Он задаётся вопросом - почему меня принуждают верить в то, чему я сам не нахожу никаких подтверждений в окружающем мире? Вопрос, как вы понимаете, довольно типичный. Он возникает, когда так называемый здравый смысл сталкивается с религиозной догматикой. Филипп не может совершить прыжок веры, ему нужен материальный коррелят её оправданности. Так, чтобы поверить, он истово молит Господа совершить чудо и исцелить его хромую ногу. Увы, когда этого так и не случается, молодой человек окончательно разочаровывается в Боге. Он винит его за невнимание к нему, убогому и страждущему, алчущему евангельской истины. После этого Филипп решает избавиться от веры в принципе, как от тяжёлого бремени ответственности перед трансцендентным. Ему становится, на первый взгляд, очень легко - ведь теперь он чувствует себя свободным и подотчётным лишь себе. Вот с этого момента и начинаются основные проблемы.

Сняв с себя ответственность перед вневременным строем бытия, Филипп подспудно отказывается и от необходимости стремиться к какому-то моральному идеалу. Он лишает мораль своего главного источника - христианского вероучения. Сбросив бремя Бога, он автоматически взял бремя страстей. Вот, что произошло. Потому что третьего не дано.

Хотя это вопрос дискуссионный. К примеру, в романе прослеживается имплицитная критика пари Паскаля - мол, чем хуже правоверных христиан, например, правоверные буддисты? Неужели они заслуживают вечных мук Ада только потому, что они не христиане? Разве они живут менее благочестиво, даже с христианской точки зрения? Оставим вопросы подвешенными.

"... Человек принимает решение, но, когда наступает время действовать, он бессильно склоняется под бременем своих инстинктов, страстей и ещё бог знает чего. Он словно машина, которую приводят в действие две силы - среда и характер; разум его - только созерцатель, регистрирующий факты, но бессильный вмешаться; роль его напоминает тех богов Эпикура, которые наблюдают за людскими делами со своих эмпирейских высот, но не властны изменить ни на йоту того, что происходит".

Эта цитата - тот образ мысли, который приобретает Филипп после своего нигилистического жеста. Он сам отказался от своей свободы воли, начав придерживаться топорного эволюционистского детерминизма на манер Герберта Спенсера. Жизненное правило Филиппа - следовать своим склонностям с должной оглядкой на полицейского за углом - сыграло с ним злую шутку, причинив много боли и страданий.

И лишь после этого он понял, что человеку легче стать порядочным, впитав в себя порядочность через веру в Бога, чем изучив Герберта Спенсера. Он наконец понял, что разумное самоограничение может быть не менее страстным и решительным, чем покорность чувствам.

"Мудрость в том, чтобы брать от людей хорошее и быть терпимым к дурному. В памяти его возникли слова умирающего Бога: "Прости им, ибо не ведают, что творят".

Ибо таково бремя страстей человеческих.

Умберто Эко как семиотик, культуролог и литератор, без сомнения, талантлив. Но в знаменитом эссе "Вечный фашизм" он совершает явный подлог.

Эко выделяет традиционализм как главное мировоззренческое основание фашистской доктрины. И этот взгляд, с точки зрения теоретиков самого традиционализма, просто абсурден. Аргумент тут, на самом деле, простой.

Если почитать тексты Генона и Эволы, быстро станет ясно, что фундаментальное положение интегрального традиционализма - абсолютное неприятие модернизма как главного провозвестника Кали-Юги. А фашизм - плоть от плоти идеология модерна. Его идейные истоки - это Джузеппе Мадзини и плеяда мыслителей Рисорджименто, элитистская социология Вильфредо Парето и Гаэтано Моска, национализм Энрико Коррадини, анархо-синдикализм Жоржа Сореля, футуризм Филиппо Томмазо Маринетти, правое мифотворчество Габриэле Д'Аннунцио, актуальный идеализм Джованни Джентиле. Всё это ничего общего не имеет с тем, к чему обращён традиционализм - к реставрации сакрального знания древности. Причём знание это примордиально, то есть не универсально, а самодостаточно свойственно разным культурам. Если говорить менее абстрактно, то выразителями этого сакрального знания являются теогонические мифы - к примеру, это "Труды и дни" Гесиода с его пятью веками, "Старшая Эдда" и её "Прорицание вёльвы", "Ригведа" и её миф об Индре и Вритре, а также миф о великане-космократе Пуруше, "Эпос о Гильгамеше" с его противостоянием Ану и Энлиля, и т.д. Традиционализм обращается к совершенно утратившемуся в современности порядку бытия. Фашизм для него - вырожденческий феномен модерна, осквернённый теософскими и спиритуалистическими веяниями, попранный техницизмом, предельным национализмом, футуризмом и т.д. Не может в основании какого-то явления лежать то, что в сущности непримиримо конфликтует с этим явлением.

"Главное - не принимать инструмент познания за саму реальность, амбиции наблюдателя - за тотальность объекта, а значит: не читать никого слишком всерьёз, но и никого не забывать, не упускать из виду многие иные возможности".

А. Ф. Филиппов

Понять концепцию вечного возвращения очень просто. Несмотря на некоторую внешнюю схожесть, это полная противоположность максиме "живи сегодняшним днем". Вечное возвращение предполагает необходимость прожить эту жизнь бесконечное количество раз. Не этот день, а эту жизнь. Вопрос в том, совпадает ли эта необходимость с твоим желанием.

"Жить сегодняшним днем" означает забвение того, что было вчера и того, что будет завтра. Есть только сегодня. Вечное возвращение, напротив, предполагает, что ты будешь вечно проживать это вчера, это сегодня и это завтра. Хочешь ли ты этого? Достойны ли эти дни того, чтобы ты раз за разом возвращался к ним? Твое сегодня — ведет ли оно к тому завтра, которое ты готов пережить бесчисленное количество раз? Твое вчера — готов ли ты вернуться к нему, как в отчий дом?

Думаю, что вечное возвращение не имеет какого-то глубокого метафизического смысла. Скорее это мыслительный эксперимент, проверка жизни на осмысленность, а череды дней — на их согласие друг с другом. И самого себя — на готовность нести бесконечную ответственность за свой выбор.

Коллеги прекрасно пишут.

То обстоятельство, что всякая диктатура представляет собой исключение из нормы, не означает случайного отрицания любой произвольно взятой нормы. Внутренняя диалектика этого понятия состоит в том, что отрицается именно та норма, господство которой обеспечивается диктатурой в историко-политической действительности. Таким образом, может возникать противоречие между претворяемой в действительность нормой и методом такого ее претворения. Для философии права в этом состоит сущность диктатуры, а именно, во всеобщей возможности отделить нормы права от норм осуществления права. Диктатура, которая не связана зависимостью от отвечающего нормативному представлению, но достигаемого в конкретных обстоятельствах успеха, которая, стало быть, не стремится к тому, чтобы сделаться излишней, есть произвол и деспотизм.

Но стремиться к достижению конкретного результата означает вмешиваться в причинно-следственный ход событий, используя средства, которые уместны настолько, насколько целесообразны, и в той мере, в какой они зависят исключительно от фактических взаимосцеплений этого причинно-следственного процесса. Именно в силу того, что ее оправдывает, диктатура приводит к упразднению существующего правового состояния, ведь речь тут идет о всевластии процедуры, нацеленной исключительно на достижение того или иного конкретного результата, об устранении того, что составляет саму суть права: о пренебрежении к противодействующей воле правового субъекта, если эта воля препятствует достижению успеха; о высвобождении цели из-под контроля права. Конечно, кто видит такую цель только в самом праве, тот попросту не в состоянии составить понятие о диктатуре, поскольку для него всякий правопорядок есть лишь латентная или периодически возобновляющаяся диктатура.

К. Шмитт, "Диктатура"

В общем-то знаменитое сократическое "я знаю, что ничего не знаю" - это, думаю, не столько положение майевтической пропедевтики, побуждающее к радикальному вопрошанию, и не столько отправная точка для отграничения мнения (δόξα) от знания (ἐπιστήμη), сколько базовый постулат философии как таковой.

Я знаю, что ничего не знаю, но это знание не парализует мысль, а отрезвляет её, ведёт к атараксии (ἀταραξία) - хладнокровию. Это знание отнюдь не приводит к скептическому эпохе (ἐποχή) - воздержанию от суждений - напротив, оно позволяет открыть путь к фундаментальному свойству философии - проблематизации познавательной способности человека. Там, где "здравому смыслу" всё понятно, философии ничего не понятно. Она идёт дальше, к первооснованиям. Она проблематизирует всякое предметное поле, к которому прикасается. Но действие это в конечном итоге оказывается конструктивным, ведь к любой проблеме прилагаются пути её решения и преодоления. Качество же решений - отдельный вопрос.

Политическая теология в действии