Элизианцы несли тяжелые потери. Орки своими повторяющимися атаками и непрестанным артиллерийским обстрелом уничтожили целые отделения и взводы. Рота Эйбл капитана Герека была разбита, а сам Герек бесследно исчез. В роте Изи Танштадта осталось всего тридцать или сорок выживших. Ситуация в остальных ротах была не лучше. Полковник Тайхон погиб во время отражения атаки мотоциклистов, поэтому Танштадту пришлось взять командование на себя. Но, несмотря на все, вокруг оборонительного периметра продолжали скапливаться тела орков – местами погибшие лежали слоем в три-четыре трупа. Кругом горели искореженные обломки орочьих машин, мотоцилков, фур, боевых вагонов. Капитан Танштадт не сомневался, что орки вскоре их разгромят. В конце концов, он решился вызвать «Валькирий» для последней отчаянной попытки эвакуировать солдат. Транспортам предстояло опасное, практически самоубийственное задание, так как при посадке они, скорее всего, подвергнутся атаке мародерствующих зеленокожих.
Полк был разбит, и элизианцам теперь ничего не оставалось, кроме как возвращаться на базу. Орочьи истребилы, без сомнения, будут преследовать их всю оставшуюся дорогу.

***

- Всем отделениям приказ отступать. «Громовые ястребы» - выходите из боя и готовьтесь к отлету на ударный крейсер.
Это были не те приказы, которые хотелось бы отдать теневому капитану Корвидэ, но его ударная группировка понесла такие потери, что другого выбора у него не оставалось. Элизианцев разгромили, и если его войска сейчас не отступят, их постигнет та же участь. Им не удалось уничтожить стомпу и убить главаря орков, но продолжать безнадежную схватку и впустую расходовать жизни боевых братьев - куда большее бесчестье, нежели просто поражение. Не было позора или бесчестья в том, чтобы отступить с гордо поднятой головой, повергнув во имя Императора сотни зеленокожих ксеносов. И все же капитану Корвидэ придется нести бремя поражения до тех пор, пока не одержит воистину великую победу. Из-за этих двух дней он будет раскаиваться еще очень и очень долго. Скорее всего, он уйдет в самовольное изгнание в Ордо Ксенос.

***

В «Валькирии» царило гробовое молчание. Говорить было уже не о чем, приказов также не осталось. Всего пару дней назад каждая из «Валькирий» была под завязку загружена людьми, десантными канистрами и дополнительным снаряжением. Теперь же отсек транспортника казался пустым. Капитан Танштадт погрузился в последнюю «Валькирию», когда спасательная операция подошла к концу. В какой-то момент по ним начали палить орки, но пилот уничтожил их ракетным залпом. Лишь чудо поможет им добраться до базы целыми и невредимыми. Вместе с Танштадтом в отсеке сидело еще пять гвардейцев, походивших на побитых псов: покрытые ссадинами лица, уставшие красные глаза… Многие из них до сих пор истекали кровью. На полу транспортного отсека повсюду валялось брошенное снаряжение и пропитанные кровью бинты. У самого Танштадта все еще кровоточила рваная рана на бедре, оставленная осколком. Во время боя он совершенно не придал ей значения, но теперь она ныла, как и все мускулы после двухдневного сражения. Несмотря на это он выживет, чего не скажешь о тех десантниках, которыми он командовал на Касторел-Новем.

Рядовой Яно с недоверием смотрел на опустевшую базу. Когда двумя днями ранее они грузились на «Валькирии», здесь кипела бурная деятельность и царил невообразимый шум – не удивительно, ведь к бою готовились тысячи солдат и сотни самолетов. Теперь же между ее покинутыми строениями бродили лишь оглохшие выжившие бойцы да гулял секущий ветер. На базе осталась всего пара бойцов, по большей части техники и рабочие из сил поддержки полка, но к этому времени большинство из них уже переправили на транспорты, ожидающие на орбите.
Яно стянул пропитанный потом шлем и принялся отстегивать бронежилет с наплечниками. Нагрудник был покрыт множеством царапин, а прямо в центре зияла огромная выбоина, где синтепласт остановил орочью пулю. Грудь его сильно саднила – выстрел наверняка убил бы его.

Голоса.
Он понимал сущность языка и знал семь тысяч шестьсот сорок один язык, включая диалекты, жаргоны и наречия со всех уголков Старой Империи. Он не понимал, почему знает их, но попытался определить, к какому из языков принадлежали доносящиеся слова. Говорившие имели пансаннамический акцент, и слова звучали отрывисто. Ему не удалось распознать точную субветвь наречия, но это не помешало выработать восприятие для понимания.
Вскоре он смог разобрать, о чем шла беседа, и стал слушать.
— По меньшей мере четыреста покойников.
— На четыреста голодных ртов меньше, — произнес другой голос. — Вот как они считают.
— Эти дуговые буры не годятся для ледовых работ, — отозвался еще один. — Подобного следовало ожидать.
— Прекратить трепаться и за работу! — обругал остальных новый голос, наполненный мнимой властностью. Он ощутил за горячностью дрожь, тень страха, таящегося в подсознании говорившего.
Затем раздался пронзительный визг, и в крошечную щель ворвался мерцающий красный свет, в то время как скальная порода начала вибрировать чуть сильнее.
Он ждал, настороженный, но заинтригованный.
Лазерный бур неизвестной ему конструкции подбирался все ближе. Наконец камень раскололся, и в полость хлынул свет. Он мгновенно оценил открывшееся зрелище. Группка людей, одетых в поношенные синие спецовки, — семеро мужчин и три женщины — управляла лазером, пятеро направляли его рабочую часть, в то время как остальные находились в гусеничной тележке позади. Их возраст было невозможно определить, его стерли явные признаки голодания и тяжкого труда. Из-за морщинистой обветренной кожи, растрескавшихся губ и впалых глаз люди выглядели намного старше, чем были на самом деле.
С рабочими также находился ребенок. Девочка цеплялась за ногу одной из женщин в тягловой тележке, толкавшей бур. У крохи были длинные светлые волосы и узкое личико с пухлыми губками и ярко-голубыми глазами. Она казалась маленькой и хрупкой, словно сосулька. Как и всех остальных, девочку покрывала каменная пыль, но она стерла ее со лба тыльной стороной ладони, открыв болезненно-бледную кожу.
Все они как один прекратили работать и пораженно смотрели на него. Он быстро пришел к выводу, что рабочие не рассчитывали найти его, и задался вопросом, почему его присутствие здесь оказалось неожиданным. Это его сильно взволновало.
— Чего встали? — Из-за рудной тележки вышел еще один мужчина, более крупного телосложения и упитаннее, чем остальные. Он носил темно-синие штаны и куртку, покрытые легким слоем пыли, обут в прочные ботинки, на носках и пятках оббитые металлом. Лицо скрывал тонированный визор шлема, в руке мужчина держал плеть, рукоять которой была достаточно тяжелой, чтобы играть роль дубинки. Человек резко остановился, также увидев то, что находилось в только что открытом кармане залежи.
— Какого?..
Одетые в спецовки с инструментами взрослые начали о чем-то перешептываться между собой, слишком быстро, чтобы он мог понять их. Человек с плетью и с мнимой властностью в голосе протолкнулся вперед. Маленькая девочка спрыгнула с тележки и зашла в полость кармана.
— Назад, — приказал мужчина в форме и схватил девчушку за волосы, чтобы оттащить от бреши.
Ему не нравится этот человек с плетью. Крик девочки, наполненный болью и страхом, ворвался в его мысли, будто раскаленный нож, которым касаются обнаженного нерва.
Он встал и пошел к людям, которые отшатнулись от него, все еще перешептываясь и бормоча. Человек, причинивший вред девочке, замерев на месте, оттолкнул малышку. Затем надсмотрщик метнулся вперед, чтобы схватить его, но двигался так медленно, что уйти от вытянутой руки было проще некуда.
Мальчик ловко увернулся от стража, обеими руками ухватил его за запястье и с легкостью сломал, вызвав у мужчины болезненный вой. Злобный человек попятился с безвольно повисшей кистью, замахнувшись плетью в другой руке. Увенчанный шипами конец ринулся вперед, но мальчик с легкостью уклонился и схватил его в кулак. Человек истерично засмеялся и дернул плеть, чтобы свалить его.

Мальчик устоял, расставил шире ноги и дернул оружие на себя, тем самым вывихнув стражу руку. Так и не разжав хватки, страж взлетел в воздух и рухнул на землю перед другими людьми.
Подойдя ближе, мальчик заметил в глазах рабочих смесь удивления, ужаса и надежды. Несмотря на текущие по замызганному лицу слезы, маленькая девочка улыбнулась ему. Ему вдруг захотелось порадовать ее, подарить ей что-нибудь и заверить, что все будет хорошо.
— Как тебя зовут? — спросила она. — Меня зовут Настури. Настури Эфрения.
Он схватил облаченную в шлем голову стража, резко оторвал ее и протянул девочке, которая рассмеялась, хотя взрослые в панике закричали. А затем он увидел свое отражение в визоре и понял причину их тревоги.
Он был обнажен и находился в теле мальчика, на вид не старше Эфрении. Его снежно-белую кожу расцвечивали пятна крови, и забрызганное алыми каплями лицо окаймляли угольно-черные волосы, глаза были совершенно черными, темнее ночи.
Он принялся искать ответ на вопрос девочки, пока с пальцев капала кровь. Лишь один показался подходящим, всплывший из глубин эмбрионной памяти.
— Девятнадцатый, — произнес он. — Я — номер девятнадцатый.