— Вот приезжайте к нам ранней весной, — сказали итальянцы, — когда всё цветëт. У вас ещё снег лежит в конце февраля, а у нас какая красота!

— Ну, в феврале у нас тоже хорошо. У нас в феврале масленица.

— Масленица. Блины едим.

— А что же это такое блины?

Мы переглянулись. Ну, как этим шарманщикам объяснить, что такое блин!

— Блин, это очень вкусно, — объяснила я. Но они не поняли.

— С маслом, — сказала я ещё точнее.

— Со сметаной, — вставил русский из нашей компании.

Но вышло ещё хуже. Они и блина себе не уяснили, да ещё вдобавок и сметану не поняли.

— Блины, это — когда масленица! — толково сказала одна из наших дам.

— Блины… в них главное икра, — объяснила другая.

— Это рыба! — догадался, наконец, один из итальянцев.

— Какая же рыба, когда их пекут! — рассмеялась дама.

— А разве рыбу не пекут?

— Пекут-то пекут, да у рыбы совсем другое тело. Рыбное тело. А у блина — мучное.

— Со сметаной, — опять вставил русский.

— Блинов очень много едят, — продолжала дама. — Съедят штук двадцать. Потом хворают.

— Ядовитые? — спросили итальянцы и сделали круглые глаза. — Из растительного царства?

— Нет, из муки. Мука ведь не растëт? Мука в лавке.

Мы замолчали и чувствовали, как между нами и милыми итальянцами, полчаса назад восторгавшимися нашей родиной, легла глубокая, тëмная пропасть взаимного недоверия и непонимания.
Они переглянулись, перешепнулись.
Жутко стало.

— Знаете, что, господа, — нехорошо у нас как-то насчёт блинов выходит. Они нас за каких-то вралей считают.

Положение было не из приятных.
Но между нами был человек основательный, серьёзный — учитель математики. Он посмотрел строго на нас, строго на итальянцев и сказал отчётливо и внятно:

— Сейчас я возьму на себя честь объяснить вам, что такое блин. Для получения этого последнего берётся окружность в три вершка в диаметре. Пи-эр квадрат заполняется массой из муки с молоком и дрожжами. Затем всё это сооружение подвергается медленному действию огня, отделённого от него железной средой. Чтобы сделать влияние огня на пи-эр квадрат менее интенсивным, железная среда покрывается олеиновыми и стеариновыми кислотами, т. е. так называемым маслом. Полученная путём нагревания компактная тягуче-упругая смесь вводится затем через пищевод в организм человека, что в большом количестве вредно.

Учитель замолчал и окинул всех торжествующим взглядом.
Итальянцы пошептались и спросили робко:

— А с какою целью вы всё это делаете?

Учитель вскинул брови, удивляясь вопросу, и ответил строго:
— Чтобы весело было!

(Надежда Тэффи, «Блины», отрывок)

Илл.: Н. Фетисов «Широкая Масленица», 1990 г.

#масленица

Москва снова в белом — город накрыл мощный снегопад, принесённый североатлантическим циклоном «Валли». Машины ползут на ощупь, тротуары исчезают под свежими сугробами, а ветер с азартом швыряет в лицо пригоршни ледяных иголок и, как непрошеный странник, норовит пробраться под шарф и пуховик.

И в такие минуты вдруг особенно ясно понимаешь: хорошо, что мы не в бескрайней степи, а в живом городе. Где за углом — свет витрины, за дверью — тепло, кофе, разговоры. Где можно стряхнуть с плеч снег и спрятаться от стихии.

А ведь когда-то всё было иначе.

Вот как пишет об этом Владимир Соллогуб в рассказе «Метель»:

«Кто не езжал зимой по нашим степям, тот не может составить себе никакого понятия о степной метели. Сперва валит снег, и ветер порывисто сыплет им во все стороны, не зная отпора и преграды. Земля, как скованное море, покрытое беспредельною, хрупкою скатертью, резко отделяется от чёрного неба, нависшего над ней другой сплошною, чёрною степью. Ни птица не пролетит, ни заяц не промелькнёт: все безлюдно, мертво, дико, беспредельно и полно суровой таинственности. Один голос начинающейся бури раздаётся свободно по плоскому пространству и плачет, и воет, и ревёт страшными, одной степи известными голосами. Вдруг вся природа содрогается. Летит метель на крыльях вихря. Начинается что-то непонятное, чудное, невыразимое. Земля ли в судорогах рвётся к небу, небо ли рушится на землю; но всё вдруг смешивается, вертится, сливается в адский хаос. Глыбы снега, как исполинские саваны, поднимаются, шатаясь, кверху и, клубясь с страшным гулом, борются между собой, падают, кувыркаются, рассыпаются и снова поднимаются ещё больше, ещё страшнее. Кругом ни дороги, ни следа. Метель со всех сторон. Тут её царство, тут её разгул, тут её дикое веселье. Беда тому, кто попался ей в руки: она замучит его, завертит, засыплет снегом да насмеётся вдоволь, а иной раз так и живого не отпустит».

Сравните и почувствуйте разницу) Наш снег — неудобный, но всё же укрощённый городом. Их метель — стихия, перед которой человек почти беззащитен. И всё-таки зима каждый раз проверяет нас на характер.

А есть ли среди нас те, кто любит её во всей этой ледяной мощи?

♥️ — я уже мысленно в марте
🔥 — я люблю зиму, даже такую

#метель

#достоевскийпопонедельникам

— Стало быть, тот бог есть же, по-вашему?
— Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, всё новое... Тогда историю будут делить на две части: от Гориллы до уничтожения бога, и от уничтожения бога до...
— До Гориллы?
— ...До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства. Как вы думаете, переменится тогда человек физически?

(«Бесы»)

Илл.: художник Михаил Гаврилов

Иногда простая статистика книжных продаж звучит как культурный барометр.

По итогам 2025 года самой продаваемой книгой в России стал роман Гэнки Кавамура «Если все кошки в мире исчезнут». И в этом есть нечто показательное: в тревожные времена вместо захватывающего сюжета читатель выбирает тихий, задушевный разговор о важном.

Герой книги — молодой почтальон, которому осталось жить всего несколько месяцев. Накануне смерти к нему является дух (назвать его дьяволом — почти условность) и предлагает сделку: один дополнительный день жизни в обмен на исчезновение одной вещи из мира. Телефоны, часы, кино. Каждая утрата сначала кажется абстрактной, но постепенно обнажает скрытое главное — связи, память, разговоры с матерью и отцом, несказанные слова.

Роман устроен почти как хайку: короткие фразы, минимум внешнего действия, максимум внутреннего движения. Кому-то эта простота покажется чрезмерной, кому-то — философской точностью. Но в этой лаконичности суть традиционной японской ясности: когда убираешь всё лишнее, остаётся главное.

Через цепочку исчезновений герой не столько продлевает жизнь, сколько учится смотреть на неё иначе. Потеря здесь — инструмент прозрения. При всей своей печали, эта книга — не про отчаяние. Она про примирение с прошлым, с родителями, с собственной конечностью.

«Жизнь — это трагедия, когда видишь её крупным планом, и комедия, если смотришь на неё издали».

Возможно, именно эта дистанция и делает роман таким притягательным. Он вызывает слёзы, но не разрушительные, а очищающие. И вместо тяжести остаётся тишина и странное облегчение.

«Если все кошки в мире исчезнут» — книга для тех, кто ищет внутреннее равновесие. Для тех, кто готов задать себе простой, почти детский вопрос: если завтра исчезнет что-то привычное, что останется по-настоящему важным?

И, возможно, нам всем сейчас важно именно это: перечитать свою жизнь, пока она ещё не требует продления по договору.

#чтопочитать #книгадня #Кавамура

Перед весной бывают дни такие:
Под плотным снегом отдыхает луг,
Шумят деревья весело-сухие,
И тёплый ветер нежен и упруг.

И лёгкости своей дивится тело,
И дома своего не узнаёшь,
А песню ту, что прежде надоела,
Как новую, с волнением поёшь.

(Анна Ахматова, весна 1915 г.)

#достоевскийпопонедельникам

Я во многом убеждений чисто славянофильских, хотя, может быть, и не вполне славянофил. Славянофилы до сих пор понимаются различно. Для иных, даже и теперь, славянофильство, как в старину, например, для Белинского, означает лишь квас и редьку. Белинский действительно дальше не заходил в понимании славянофильства. Для других (и, заметим, для весьма многих, чуть не для большинства даже самих славянофи-лов) славянофильство означает стремление к освобождению и объединению всех славян под верховным началом России — началом, которое может быть даже и не строго политическим.
И наконец, для третьих славянофильство, кроме этого объединения славян под началом России, означает и заключает в себе духовный союз всех верующих в то, что великая наша Россия, во главе объединённых славян, скажет всему миру, всему европейскому человечеству и цивилизации его своё новое, здоровое и еще неслыханное миром слово. Слово это будет сказано во благо и воистину уже в соединение всего человечества новым, братским, всемирным союзом, начала которого лежат в гении славян, а преимущественно в духе великого народа русского, столь долго страдавшего, столь много веков обреченного на молчание, но всегда заключавшего в себе великие силы для будущего разъяснения и разрешения многих горьких и самых роковых недоразумений западноевропейской цивилизации. Вот к этому-то отделу убеждённых и верующих принадлежу и я.

(«Дневник писателя», 1877 г.)

ФОНАРИ

Мне запомнится таянье снега
Этой горькой и ранней весной,
Пьяный ветер, хлеставший с разбега
По лицу ледяною крупой,

Беспокойная близость природы,
Разорвавшей свой белый покров,
И косматые шумные воды
Под железом угрюмых мостов.

Что вы значили, что предвещали,
Фонари под холодным дождём,
И на город какие печали
Вы наслали в безумье своём,

И какою тревогою ранен,
И обидой какой уязвлён
Из-за ваших огней горожанин,
И о чём сокрушается он?

А быть может, он вместе со мною
Исполняется той же тоски
И следит за свинцовой волною,
Под мостом обходящей быки?

И его, как меня, обманули
Вам подвластные тайные сны,
Чтобы легче нам было в июле
Отказаться от чёрной весны.

(Арсений Тарковский)

#второедыхание #минутапоэзии #Тарковский