#достоевскийпопонедельникам

— Да разве нет способов умирать без боли?
— Представьте камень такой величины, как с большой дом; он висит, а вы под ним; если он упадёт на вас, на голову — будет вам больно?
— Камень с дом? Конечно, страшно.
— Я не про страх; будет больно?
— Камень с гору, миллион пудов? Разумеется, ничего не больно.
— А станьте вправду, и пока висит, вы будете очень бояться, что больно. Всякий первый учёный, первый доктор, все, все будут очень бояться. Всякий будет знать, что не больно, и всякий будет очень бояться, что больно.
— Ну, а вторая причина, большая-то?
— Тот свет.
— То есть наказание?
— Это всё равно. Тот свет; один тот свет.
— Разве нет таких атеистов, что совсем не верят в тот свет?
Опять он промолчал.
— Вы, может быть, по себе судите?
— Всякий не может судить как по себе, — проговорил он покраснев. — Вся свобода будет тогда, когда будет всё равно жить или не жить. Вот всему цель.
— Цель? Да тогда никто, может, и не захочет жить?
— Никто, — произнёс он решительно.
— Человек смерти боится, потому что жизнь любит, вот как я понимаю, — заметил я, — и так природа велела.
— Это подло и тут весь обман! — глаза его засверкали. — Жизнь есть боль, жизнь есть страх, и человек несчастен. Теперь всё боль и страх. Теперь человек жизнь любит, потому что боль и страх любит. И так сделали. Жизнь даётся теперь за боль и страх, и тут весь обман. Теперь человек ещё не тот человек. Будет новый человек, счастливый и гордый. Кому будет всё равно жить или не жить, тот будет новый человек. Кто победит боль и страх, тот сам Бог будет. А тот Бог не будет.

(«Бесы», диалог Антона Лаврентьевича Г-ва с Алексеем Нилычем Кирилловым, инженером и философствующим нигилистом.)

P. S. 145 лет назад, 28 января (9 февраля) 1881 года в Санкт-Петербурге ушёл из жизни Фёдор Михайлович Достоевский. Десятки тысяч людей пришли проститься с ним. Траурная процессия растянулась вдоль всего Невского проспекта. Гроб с телом Достоевского почитатели несли на руках. За ним шли 67 депутаций с венками, пело 15 хоров. Шествие от дома Достоевского до Александро-Невской лавры длилось три часа.

Илл.: «Похороны Достоевского» Художник В. Порфирьев, 1881 г

#достоевскийпопонедельникам

Любовью всё покупается, всё спасается. Уж коли я, такой же как и ты человек грешный, над тобой умилился и пожалел тебя, кольми паче Бог. Любовь такое бесценное сокровище, что на неё весь мир купить можешь, и не только свои, но и чужие грехи ещё выкупишь. Ступай и не бойся.

(«Братья Карамазовы»)

Не сольются никогда зимы долгие и лета:
у них разные привычки и совсем несхожий вид.
Не случайны на земле две дороги — та и эта,
та натруживает ноги, эта душу бередит.

Эта женщина в окне в платье розового цвета
утверждает, что в разлуке невозможно жить без слёз,
потому что перед ней две дороги — та и эта,
та прекрасна, но напрасна, эта, видимо, всерьёз.

Хоть разбейся, хоть умри — не найти верней ответа,
и куда бы наши страсти нас с тобой не завели,
неизменно впереди две дороги — та и эта,
без которых невозможно, как без неба и земли.

(Булат Окуджава)

#второедыхание #минутапоэзии

— Вот приезжайте к нам ранней весной, — сказали итальянцы, — когда всё цветëт. У вас ещё снег лежит в конце февраля, а у нас какая красота!

— Ну, в феврале у нас тоже хорошо. У нас в феврале масленица.

— Масленица. Блины едим.

— А что же это такое блины?

Мы переглянулись. Ну, как этим шарманщикам объяснить, что такое блин!

— Блин, это очень вкусно, — объяснила я. Но они не поняли.

— С маслом, — сказала я ещё точнее.

— Со сметаной, — вставил русский из нашей компании.

Но вышло ещё хуже. Они и блина себе не уяснили, да ещё вдобавок и сметану не поняли.

— Блины, это — когда масленица! — толково сказала одна из наших дам.

— Блины… в них главное икра, — объяснила другая.

— Это рыба! — догадался, наконец, один из итальянцев.

— Какая же рыба, когда их пекут! — рассмеялась дама.

— А разве рыбу не пекут?

— Пекут-то пекут, да у рыбы совсем другое тело. Рыбное тело. А у блина — мучное.

— Со сметаной, — опять вставил русский.

— Блинов очень много едят, — продолжала дама. — Съедят штук двадцать. Потом хворают.

— Ядовитые? — спросили итальянцы и сделали круглые глаза. — Из растительного царства?

— Нет, из муки. Мука ведь не растëт? Мука в лавке.

Мы замолчали и чувствовали, как между нами и милыми итальянцами, полчаса назад восторгавшимися нашей родиной, легла глубокая, тëмная пропасть взаимного недоверия и непонимания.
Они переглянулись, перешепнулись.
Жутко стало.

— Знаете, что, господа, — нехорошо у нас как-то насчёт блинов выходит. Они нас за каких-то вралей считают.

Положение было не из приятных.
Но между нами был человек основательный, серьёзный — учитель математики. Он посмотрел строго на нас, строго на итальянцев и сказал отчётливо и внятно:

— Сейчас я возьму на себя честь объяснить вам, что такое блин. Для получения этого последнего берётся окружность в три вершка в диаметре. Пи-эр квадрат заполняется массой из муки с молоком и дрожжами. Затем всё это сооружение подвергается медленному действию огня, отделённого от него железной средой. Чтобы сделать влияние огня на пи-эр квадрат менее интенсивным, железная среда покрывается олеиновыми и стеариновыми кислотами, т. е. так называемым маслом. Полученная путём нагревания компактная тягуче-упругая смесь вводится затем через пищевод в организм человека, что в большом количестве вредно.

Учитель замолчал и окинул всех торжествующим взглядом.
Итальянцы пошептались и спросили робко:

— А с какою целью вы всё это делаете?

Учитель вскинул брови, удивляясь вопросу, и ответил строго:
— Чтобы весело было!

(Надежда Тэффи, «Блины», отрывок)

Илл.: Н. Фетисов «Широкая Масленица», 1990 г.

#масленица

Москва снова в белом — город накрыл мощный снегопад, принесённый североатлантическим циклоном «Валли». Машины ползут на ощупь, тротуары исчезают под свежими сугробами, а ветер с азартом швыряет в лицо пригоршни ледяных иголок и, как непрошеный странник, норовит пробраться под шарф и пуховик.

И в такие минуты вдруг особенно ясно понимаешь: хорошо, что мы не в бескрайней степи, а в живом городе. Где за углом — свет витрины, за дверью — тепло, кофе, разговоры. Где можно стряхнуть с плеч снег и спрятаться от стихии.

А ведь когда-то всё было иначе.

Вот как пишет об этом Владимир Соллогуб в рассказе «Метель»:

«Кто не езжал зимой по нашим степям, тот не может составить себе никакого понятия о степной метели. Сперва валит снег, и ветер порывисто сыплет им во все стороны, не зная отпора и преграды. Земля, как скованное море, покрытое беспредельною, хрупкою скатертью, резко отделяется от чёрного неба, нависшего над ней другой сплошною, чёрною степью. Ни птица не пролетит, ни заяц не промелькнёт: все безлюдно, мертво, дико, беспредельно и полно суровой таинственности. Один голос начинающейся бури раздаётся свободно по плоскому пространству и плачет, и воет, и ревёт страшными, одной степи известными голосами. Вдруг вся природа содрогается. Летит метель на крыльях вихря. Начинается что-то непонятное, чудное, невыразимое. Земля ли в судорогах рвётся к небу, небо ли рушится на землю; но всё вдруг смешивается, вертится, сливается в адский хаос. Глыбы снега, как исполинские саваны, поднимаются, шатаясь, кверху и, клубясь с страшным гулом, борются между собой, падают, кувыркаются, рассыпаются и снова поднимаются ещё больше, ещё страшнее. Кругом ни дороги, ни следа. Метель со всех сторон. Тут её царство, тут её разгул, тут её дикое веселье. Беда тому, кто попался ей в руки: она замучит его, завертит, засыплет снегом да насмеётся вдоволь, а иной раз так и живого не отпустит».

Сравните и почувствуйте разницу) Наш снег — неудобный, но всё же укрощённый городом. Их метель — стихия, перед которой человек почти беззащитен. И всё-таки зима каждый раз проверяет нас на характер.

А есть ли среди нас те, кто любит её во всей этой ледяной мощи?

♥️ — я уже мысленно в марте
🔥 — я люблю зиму, даже такую

#метель

#достоевскийпопонедельникам

— Стало быть, тот бог есть же, по-вашему?
— Его нет, но он есть. В камне боли нет, но в страхе от камня есть боль. Бог есть боль страха смерти. Кто победит боль и страх, тот сам станет бог. Тогда новая жизнь, тогда новый человек, всё новое... Тогда историю будут делить на две части: от Гориллы до уничтожения бога, и от уничтожения бога до...
— До Гориллы?
— ...До перемены земли и человека физически. Будет богом человек и переменится физически. И мир переменится, и дела переменятся, и мысли, и все чувства. Как вы думаете, переменится тогда человек физически?

(«Бесы»)

Илл.: художник Михаил Гаврилов

Иногда простая статистика книжных продаж звучит как культурный барометр.

По итогам 2025 года самой продаваемой книгой в России стал роман Гэнки Кавамура «Если все кошки в мире исчезнут». И в этом есть нечто показательное: в тревожные времена вместо захватывающего сюжета читатель выбирает тихий, задушевный разговор о важном.

Герой книги — молодой почтальон, которому осталось жить всего несколько месяцев. Накануне смерти к нему является дух (назвать его дьяволом — почти условность) и предлагает сделку: один дополнительный день жизни в обмен на исчезновение одной вещи из мира. Телефоны, часы, кино. Каждая утрата сначала кажется абстрактной, но постепенно обнажает скрытое главное — связи, память, разговоры с матерью и отцом, несказанные слова.

Роман устроен почти как хайку: короткие фразы, минимум внешнего действия, максимум внутреннего движения. Кому-то эта простота покажется чрезмерной, кому-то — философской точностью. Но в этой лаконичности суть традиционной японской ясности: когда убираешь всё лишнее, остаётся главное.

Через цепочку исчезновений герой не столько продлевает жизнь, сколько учится смотреть на неё иначе. Потеря здесь — инструмент прозрения. При всей своей печали, эта книга — не про отчаяние. Она про примирение с прошлым, с родителями, с собственной конечностью.

«Жизнь — это трагедия, когда видишь её крупным планом, и комедия, если смотришь на неё издали».

Возможно, именно эта дистанция и делает роман таким притягательным. Он вызывает слёзы, но не разрушительные, а очищающие. И вместо тяжести остаётся тишина и странное облегчение.

«Если все кошки в мире исчезнут» — книга для тех, кто ищет внутреннее равновесие. Для тех, кто готов задать себе простой, почти детский вопрос: если завтра исчезнет что-то привычное, что останется по-настоящему важным?

И, возможно, нам всем сейчас важно именно это: перечитать свою жизнь, пока она ещё не требует продления по договору.

#чтопочитать #книгадня #Кавамура