«Когда мне было 19 лет я не мог поступить в колледж: я был из бедной семьи. Денег у нас не было, так что я ходил в библиотеку. Три дня в неделю я читал книги. В 27 лет вместо университета я окончил библиотеку.»

22 августа 1920 года в городе в Уокиган (штат Иллинойс, США) родился писатель, философ, фантаст (который сам себя фантастом не считал!), мудрец, художник — Рэй Брэдбери. Когда его называли провидцем, он возражал: «Я вовсе не старался предвидеть будущее. Я старался его предотвратить!» Но предвиденное им будущее плавно перетекает в настоящее, предсказания сбываются.

В новелле «И грянул гром» герой, придуманный Брэдбери, совершая путешествие в далёкое прошлое, в мезозойскую эру, случайно раздавил бабочку, и это повлекло за собой необратимые изменения в настоящем. Этот сюжет открыл среди современных учёных, кинематографистов, писателей новый термин — «эффект бабочки»: любое, незначительное с виду, событие может повлечь за собой глобальные последствия. Это наглядно иллюстрирует, каким сложным и хрупким является окружающий нас мир.

Мировую славу принёс Брэдбери роман-предупреждение «451 по Фаренгейту». Мир будущего предстаёт в нём как общество массового потребления, которое постаралось ликвидировать всё, что может помочь человеку сохранить индивидуальность, личность, мышление. Книги объявлены вне закона — их сжигают вместе с домами, а хозяев арестовывают. Главным развлечением землян является общение с героями всевозможных шоу и сериалов. Люди живут в придуманных, иллюзорных мирах. В романе описаны домашние кинотеатры и интерактивное телевидение, которое «оболванивает» людей и скрывает от них правду.

Свою любимую жену Маргарет Рэй встретил в книжном магазине. «Знаете, это самое лучшее место для знакомства с женщиной. Все представительницы прекрасного пола в моей жизни были библиотекарями или продавцами книг. Мне нравятся умные женщины! Мужчины обычно боятся слишком умных, но я, наоборот, с удовольствием приглашаю их в свою жизнь».

Отмечая в 2010 году свой 90-летний юбилей, Рэй говорил: «Люди слишком много работают за компьютерами, они слишком много болтают, вместо того чтобы слушать и слышать друг друга».

На фото: Рэй Брэдбери в парке имени себя, по возвращении в родной город Уокиган. Иллинойс. США. 1990 г.

#персонадня #литературныйкалендарь #Брэдбери

Девушка рассказывает своей подруге:
— Мой муж — художник-авангардист, и мы с ним прекрасно уживаемся: утром он пишет картины, а я готовлю обед. А днём мы угадываем, что у кого получилось.

#искусство

Вчера покупала продукты в маленьком магазинчике. Очередь небольшая скопилась, стоять скучно. Продавщица средних лет выдала мне требуемое, и тут я вспомнила, что мне нужны спички.
— И дайте мне, пожалуйста, КЦ для гравицапы, а то мой пепелац еле летает.
Продавщица прищурила глаз и улыбнулась.
— И мне лучше подойдёт КЦ с орлом, а которые с розочкой, те просто КЮ.
Очередь насторожилась. И понятно. Старики уже забыли подробности, что там было в Союзе, а молодые и вовсе не в теме.
— Работаешь тут, как последний пацак, а чатлов всё равно не хватает, — вздохнула продавщица.
— Да чатлы в основном чатлане воруют, ицик им с гвоздями, транклюкировать бы их всех нахрен, — поддержала я беседу.
Очередь перестала дышать.
В общем, забрала я пакет с продуктами и КЦ, но чувствую, какая-то незавершённость во всём этом. Слегка раскинула руки, слегка присела и сказала продавщице на прощание:
— Ку!
Она заржала и тоже кукнула.
В полной тишине я покинула магазинчик.

(Источник: Байки от Игоря Губермана)

💥 25 августа — день рождения Георгия Данелия, замечательного режиссёра и сценариста, снявшего в 1986 году трагикомедию в жанре фантастической утопии «Кин-дза-дза!»

#персонадня #литературныйкалендарь

Особенно к концу лета! 😭

#достоевскийпопонедельникам

В романе «Братья Карамазовы» Достоевский упоминает картину Ивана Крамского «Созерцатель», помните? Он сравнивает крестьянина в лесу со Смердяковым и его привычкой замирать, как будто в созерцании:

«У живописца Крамского есть одна замечательная картина под названием «Созерцатель»: изобра­жён лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лаптишках стоит один-одинёшенек, в глубочайшем уединении забредший мужичонко, стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то «созерцает». Если б его толк­нуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, а спросили бы его, о чём он это стоял и думал, то наверно бы ничего не при­помнил, но зато наверно бы затаил в себе то впечатление, под которым находился во время сво­его созерцания. Впечатления же эти ему доро­ги, и он наверно их копит, неприметно и даже не сознавая, — для чего и зачем, конечно, тоже не знает: может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит всё и уйдёт в Иерусалим, скитаться и спасаться, а может, и село родное вдруг спалит, а может быть, случится и то, и дру­гое вместе. Созерцателей в народе довольно. Вот одним из таких созерцателей был наверно и Смердяков, и наверно тоже копил впечатления свои с жадностью, почти сам ещё не зная зачем.»

А вот что художник Иван Крамской говорил о «Братьях Карамазовых»: «После "Карамазовых" (и во время чтения) несколько раз я с ужасом оглядывался кругом и удивлялся, что всё идёт по-старому, а что мир не перевернулся на своей оси».

Крамской и Достоевский были знакомы, встречались в 1880 году у одного издателя, уже после написания «Братьев Карамазовых». И именно Крамскому принадлежит картина, на которой Достоевский изображён на смертном одре.

P. S. А вы находите что-то общее между «Созерцателем» Крамского, который перед вами, и персонажем Достоевского — Павлом Фёдоровичем Смердяковым, слугой и поваром помещика Карамазова?

28 августа — день рождения Андрея Платоновича Платонова (1899-1951).

ПРЕДИСЛОВИЕ Иосифа Бродского к повести Андрея Платонова «Котлован».

Идея Рая есть логический конец человеческой мысли в том отношении, что дальше она, мысль, не идёт; ибо за Раем больше ничего нет, ничего не происходит. И поэтому можно сказать, что Рай — тупик; это последнее видение пространства, конец вещи, вершина горы, пик, с которого шагнуть некуда, только в Хронос — в связи с чем и вводится понятие вечной жизни. То же относится и к Аду.

Бытие в тупике ничем не ограничено, и если можно представить, что даже там оно определяет сознание и порождает свою собственную психологию, то психология эта прежде всего выражается в языке. Вообще следует отметить, что первой жертвой разговоров об Утопии — желаемой или уже обретённой — прежде всего становится грамматика, ибо язык, не поспевая за мыслью, задыхается в сослагательном наклонении и начинает тяготеть к вневременным категориям и конструкциям; вследствие чего даже у простых существительных почва уходит из-под ног, и вокруг них возникает ореол условности.

Таков, на мой взгляд, язык прозы Андрея Платонова, о котором с одинаковым успехом можно сказать, что он заводит русский язык в смысловой тупик или — что точнее — обнаруживает тупиковую философию в самом языке. Если данное высказывание справедливо хотя бы наполовину, этого достаточно, чтобы назвать Платонова выдающимся писателем нашего времени, ибо наличие абсурда в грамматике свидетельствует не о частной трагедии, но о человеческой расе в целом.

В наше время не принято рассматривать писателя вне социального контекста, и Платонов был бы самым подходящим объектом для подобного анализа, если бы то, что он проделывает с языком, не выходило далеко за рамки той утопии (строительство социализма в России), свидетелем и летописцем которой он предстаёт в «Котловане». «Котлован» — произведение чрезвычайно мрачное, и читатель закрывает книгу в самом подавленном состоянии. Если бы в эту минуту была возможна прямая трансформация психической энергии в физическую, то первое, что следовало бы сделать, закрыв данную книгу, это отменить существующий миропорядок и объявить новое время.

Это, однако, отнюдь не значит, что Платонов был врагом данной утопии, режима, коллективизации и проч. Единственно, что можно сказать всерьёз о Платонове в рамках социального контекста, это что он писал на языке данной утопии, на языке своей эпохи; а никакая другая форма бытия не детерминирует сознание так, как это делает язык. Но, в отличие от большинства своих современников — Бабеля, Пильняка, Олеши, Замятина, Булгакова, Зощенко, занимавшихся более или менее стилистическим гурманством, т. е. игравшими с языком каждый в свою игру (что есть, в конце концов, форма эскапизма), — он, Платонов, сам подчинил себя языку эпохи, увидев в нём такие бездны, заглянув в которые однажды, он уже более не мог скользить по литературной
поверхности, занимаясь хитросплетениями сюжета, типографскими изысками и стилистическими кружевами.

Разумеется, если заниматься генеалогией платоновского стиля, то неизбежно придётся помянуть житийное «плетение словес», Лескова с его тенденцией к сказу, Достоевского с его захлебывающимися бюрократизмами. Но в случае с Платоновым речь идёт не о преемственности или традициях русской литературы, но о зависимости писателя от самой синтетической (точнее: не аналитической) сущности русского языка, обусловившей — зачастую за счёт чисто фонетических аллюзий — возникновение понятий, лишённых какого бы то ни было реального содержания. Если бы Платонов пользовался даже самыми элементарными средствами, то и тогда его «мессэдж» был бы действенным, и ниже я скажу почему. Но главным его орудием была инверсия; он писал на языке совершенно инверсионном; точнее — между понятиями язык и инверсия Платонов поставил знак равенства — версия стала играть всё более и более служебную роль. В этом смысле единственным реальным соседом Платонова по языку я бы назвал Николая Заболоцкого периода «Столбцов».

Если за стихи капитана Лебядкина о таракане Достоевского можно считать первым писателем абсурда, то Платонова за сцену с медведем-молотобойцем в «Котловане» следовало бы признать первым серьёзным сюрреалистом. Я говорю — первым, несмотря на Кафку, ибо сюрреализм — отнюдь не эстетическая категория, связанная в нашем представлении, как правило, с индивидуалистическим мироощущением, но форма философского бешенства, продукт психологии тупика. Платонов не был индивидуалистом, ровно наоборот: его сознание детерминировано массовостью и абсолютно имперсональным характером происходящего. Поэтому и сюрреализм его внеличен, фольклорен и, до известной степени, близок к античной (впрочем, любой) мифологии, которую следовало бы назвать классической формой сюрреализма. Не эгоцентричные индивидуумы, которым сам Бог и литературная традиция обеспечивают кризисное сознание, но представители традиционно неодушевлённой массы являются у Платонова выразителями философии абсурда, благодаря чему философия эта становится куда более убедительной и совершенно нестерпимой по своему масштабу. В отличие от Кафки, Джойса или, скажем, Беккета, повествующих о вполне естественных трагедиях своих «альтер эго», Платонов говорит о нации, ставшей в некотором роде жертвой своего языка, а точнее — о самом языке, оказавшемся способным породить фиктивный мир и впавшем от него в грамматическую зависимость.

Мне думается, что поэтому Платонов непереводим и, до известной степени, благо тому языку, на который он переведён быть не может. И всё-таки следует приветствовать любую попытку воссоздать этот язык, компрометирующий время, пространство, самую жизнь и смерть — отнюдь не по соображениям «культуры», но потому что, в конце концов, именно на нём мы и говорим.

(1973)

#персонадня #литературныйкалендарь
#платонов #бродский #котлован #ардис