«Я прочел книгу до конца и еще держал ее в руках, и казалось мне, что я в поисках чего-то перелистывал свои мозги, а вовсе не книгу»
Густав Майер, более известный нам по псевдониму Майринк, родился в один день с Эдгаром Алланом По. Правда, спустя 60 лет, то есть 19 января 1868 года. Казалось бы, случайное совпадение, но черты сходства в их творчестве и даже в биографиях, несомненно есть, и мы это увидим позднее, когда придет очередь Эдгара Аллана По ;) Мать Густава была довольно известной актрисой, отец – министром двора и иностранных дел небольшого королевства Вюртембург (оно просуществовало до 1918 года). Поскольку папаша был слишком важной персоной, Густав родился незаконнорожденным и жил под фамилией матери.
Сейчас, спустя сто лет, мало кто вспомнит фамилию этого министра (Карл Варнбюлер фон Хемминген, если интересно), более того, мало кто вспомнит о существовании королевства Вюртембург (со столицей аж в самом Штутгарте).
Что же касается Густава Майринка, то его известность среди современников и читающей публики двадцатого века в целом была фантастической: достаточно сказать, что первое издание Голема составило более ста тысяч экземпляров. Для начала века (роман был напечатан в 1915-м) – невероятный тираж.
В 1920-х годах успели перевести, несколько книг Майринка, в частности, «Голем» и «Вальпургиеву ночь», спасибо Давиду Выгодскому за это. Кстати, в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» отчетливо прослеживаются аллюзии и с «Големом», и, в особенности, с "Ангелом западного окна", до 1992 г. на русский язык не переводившимся.
Полагаю, Булгаков был знаком с немецким текстом (не исключено, что от своего друга Замятина или от двух других своих друзей - философа и литературоведа П. С. Попова и филолога-германиста Н. Н. Лямина).
Вызываемый Джоном Ди Ангел Западного окна Иль - это тот же самый Азазил, к которому восходит Азазелло, - демон безводной пустыни и смерти, владыка демонов Запада, т. е. страны смерти (в ранних редакциях «Мастера и Маргариты», как известно, Воланд звался Азазелло).
Но вернемся к Майринку. Один из его рецензентов, французский писатель Раймон Абеллио, высказал любопытную точку зрения о том, что каждый из романов Майринка является как бы художественной иллюстрацией какого-то аспекта эзотерических знаний, а вся совокупность его творчества представляет из себя беллетризованный справочник по оккультным наукам…
"Известно, - пишет он в своём предисловии к переводу "Вальпургиевой ночи", - что Майринк усвоил целый ряд разнообразных мистических учений. Пытаясь построить несколько пристрастную классификацию его произведений, можно сказать, что "Голем" вдохновлён каббалистикой, "Зелёный лик" отмечен влиянием йоги, "Белый доминиканец" основывается на даосских доктринах, для "Ангела Западного окна" характерно глубокое проникновение в область алхимии, а также интерес к некоторым тантрическим понятиям, в первую очередь таким, как слияние с женским началом в его самом сокровенном и личностном плане". Эту точку зрения можно и нужно критиковать, что и делают ревнители традиций ( особенно недовольны, разумеется, каббалисты).
Но нельзя отрицать того, что Густав Майринк был самым эзотеричным персонажем из поколения экспрессионистов начала века. Возможно, этому поспособствовало то, что начинал он как банкир, а не мистик.
И, возможно, банкиром бы и остался, если бы не был обвинен в использовании спиритизма и колдовства в банкирской деятельности :)
После этого эпизода продолжить занятия в банковским делом было уже невозможным. Австрийская литература получила свой шанс :)
Для нас особенно важен его последний роман, "Ангел западного окна" , поскольку речь там идёт об алхимии, но "не той сугубо практической алхимии, которая занята единственно превращением неблагородных металлов в золото, а о том сокровенном искусстве королей, которое трансмутирует самое человека, его тёмную, тленную природу в вечное, светоносное, уже никогда не теряющее своего "Я" существо".
Закончим цитатой, которая пригодится нам с утра: «Когда люди подымаются с ложа сна, они воображают, что они развеяли сон, и не знают, что становятся жертвой своих чувств, что делаются добычей нового сна, более глубокого, чем тот, из которого они только что вышли».
Сейчас, спустя сто лет, мало кто вспомнит фамилию этого министра (Карл Варнбюлер фон Хемминген, если интересно), более того, мало кто вспомнит о существовании королевства Вюртембург (со столицей аж в самом Штутгарте).
Что же касается Густава Майринка, то его известность среди современников и читающей публики двадцатого века в целом была фантастической: достаточно сказать, что первое издание Голема составило более ста тысяч экземпляров. Для начала века (роман был напечатан в 1915-м) – невероятный тираж.
В 1920-х годах успели перевести, несколько книг Майринка, в частности, «Голем» и «Вальпургиеву ночь», спасибо Давиду Выгодскому за это. Кстати, в романе Булгакова «Мастер и Маргарита» отчетливо прослеживаются аллюзии и с «Големом», и, в особенности, с "Ангелом западного окна", до 1992 г. на русский язык не переводившимся.
Полагаю, Булгаков был знаком с немецким текстом (не исключено, что от своего друга Замятина или от двух других своих друзей - философа и литературоведа П. С. Попова и филолога-германиста Н. Н. Лямина).
Вызываемый Джоном Ди Ангел Западного окна Иль - это тот же самый Азазил, к которому восходит Азазелло, - демон безводной пустыни и смерти, владыка демонов Запада, т. е. страны смерти (в ранних редакциях «Мастера и Маргариты», как известно, Воланд звался Азазелло).
Но вернемся к Майринку. Один из его рецензентов, французский писатель Раймон Абеллио, высказал любопытную точку зрения о том, что каждый из романов Майринка является как бы художественной иллюстрацией какого-то аспекта эзотерических знаний, а вся совокупность его творчества представляет из себя беллетризованный справочник по оккультным наукам…
"Известно, - пишет он в своём предисловии к переводу "Вальпургиевой ночи", - что Майринк усвоил целый ряд разнообразных мистических учений. Пытаясь построить несколько пристрастную классификацию его произведений, можно сказать, что "Голем" вдохновлён каббалистикой, "Зелёный лик" отмечен влиянием йоги, "Белый доминиканец" основывается на даосских доктринах, для "Ангела Западного окна" характерно глубокое проникновение в область алхимии, а также интерес к некоторым тантрическим понятиям, в первую очередь таким, как слияние с женским началом в его самом сокровенном и личностном плане". Эту точку зрения можно и нужно критиковать, что и делают ревнители традиций ( особенно недовольны, разумеется, каббалисты).
Но нельзя отрицать того, что Густав Майринк был самым эзотеричным персонажем из поколения экспрессионистов начала века. Возможно, этому поспособствовало то, что начинал он как банкир, а не мистик.
И, возможно, банкиром бы и остался, если бы не был обвинен в использовании спиритизма и колдовства в банкирской деятельности :)
После этого эпизода продолжить занятия в банковским делом было уже невозможным. Австрийская литература получила свой шанс :)
Для нас особенно важен его последний роман, "Ангел западного окна" , поскольку речь там идёт об алхимии, но "не той сугубо практической алхимии, которая занята единственно превращением неблагородных металлов в золото, а о том сокровенном искусстве королей, которое трансмутирует самое человека, его тёмную, тленную природу в вечное, светоносное, уже никогда не теряющее своего "Я" существо".
Закончим цитатой, которая пригодится нам с утра: «Когда люди подымаются с ложа сна, они воображают, что они развеяли сон, и не знают, что становятся жертвой своих чувств, что делаются добычей нового сна, более глубокого, чем тот, из которого они только что вышли».
❤1🔥1
«Ты разве умер?» – с уст моих слетело.
И он в ответ: «Мне ведать не дано,
Как здравствует мое земное тело,
Здесь, в Толомее, так заведено,
Что часто души, раньше, чем сразила
Их Атропос, уже летят на дно.
И чтоб тебе еще приятней было
Снять у меня стеклянный полог с глаз,
Знай, что едва предательство свершила,
Как я, душа, вселяется тотчас
Ей в тело бес, и в нем он остается,
Доколе срок для плоти не угас»
И он в ответ: «Мне ведать не дано,
Как здравствует мое земное тело,
Здесь, в Толомее, так заведено,
Что часто души, раньше, чем сразила
Их Атропос, уже летят на дно.
И чтоб тебе еще приятней было
Снять у меня стеклянный полог с глаз,
Знай, что едва предательство свершила,
Как я, душа, вселяется тотчас
Ей в тело бес, и в нем он остается,
Доколе срок для плоти не угас»
Дуранте дельи Алигьери, более известный как Данте Алигьери, сам о себе писал (в «Рае»), что был рожден под знаком Близнецов.
Первый биограф Данте, Джованни Бокаччо (да-да, тот самый, что написал «Декамерон») уточнял дату рождения Данте у флорентийского нотариуса Пьеро Джардини и выяснил, что запись о рождении была сделана в мае 1265 года.
Детская смертность в тринадцатом веке была довольно высокой, поэтому с крещением обычно не торопились: крестили мальчика только 25 марта 1266 года под непривычным для нашего слуха именем Дуранте. Кстати, именно Бокаччо «виноват» в том, что «Комедия», которую написал Данте, впоследствии была названа «Божественной комедией».
Сам Данте назвал свое произведение «Комедией», не в последнюю очередь из-за «вульгарности» выбранного им тосканского диалекта… Правда, в результате, именно родной для Данте тосканский диалект стал основой литературного итальянского языка ;)
Наша вчерашняя цитата как раз из первой кантики «Ад», ставшей, возможно, самой известной книгой Европейского средневековья. Эта цитата крайне важна для нас, в том числе, как продолжение начатой ранее темы о том, что «о существах, которые притворяются людьми, не будучи таковыми, двух мнений быть не может».
«Ад» и «Чистилище», две первые кантики, вышли при жизни Данте, в 1315 году, третья кантика, «Рай», самая глубокая и важная для понимания общего замысла часть, вышла уже после смерти поэта.
Естественно, современники Данте в первую очередь были поражены описаниями «Ада», особенно детальными описаниями устройства этого классического птолемеевского, на первый взгляд, пространства. Однако, когда начинаешь подробно разбираться с топологией микрокосмоса Данте, сталкиваешься с чем-то, весьма напоминающем Риманову сферу. Очень хорошо об этом написано у Мамардашвили в «Лекциях о топологии Пруста»: «Помните, Данте совершает путешествие, нисходя вниз по кратеру, и этим нисхождением он проходит разные круги, а потом в какой-то из моментов, в точке, где сошлись все тяжести, Данте и Вергилий, уцепившись за шерсть Люцифера, начинают подъем, но при этом Вергилий предупреждает Данте, что они, начиная подъем, перевернулись. И, перевернувшись, они совершают странный подъем по странной кривой (некоторые математики пытались истолковать ее в терминах мнимых геометрических поверхностей) и оказываются в той же точке, откуда начали его, но головой вниз - и над ними другое небо».
В письме к Кан Гранде делла Скала Данте обстоятельно говорит о своем замысле, о целях поэмы, о том, что поэма имеет «четвероякий» смысл, что цель ее практическая — указать людям путь к спасению, а жанр «комедийный», поскольку она начинается печально, а кончается счастливо (под «четверояким» смыслом имеется в виду понятная в те времена любому читателю традиция толкования библейского текста по четырем уровням: буквальный, аллегорический, моральный и анагогический).
Но мне лично кажется, что письмо это больше похоже на попытку скрыть истинные цели и смыслы поэмы.
Вспомним ту сцену, где Вергилий берет у Данте веревку, которой он был опоясан, - они стоят перед глубокой темной бездной, в которой ничего не видно, и этой веревкой Вергилий выманивает из бездны чудовище, обитавшее там. Данте при этом произносит одну интересную фразу... психологически очень глубокую. Перед тем, как дать образ этого чудовища, всплывающего из бездны, он говорит: "Мы истину, похожую на ложь, должны хранить сомкнутыми устами".
Если же говорить об истинном предназначении этого труда Данте, то лично мне самой правдоподобной представляется точка зрения Хорхе Борхеса. «Одолев адские круги и крутые террасы Чистилища, Данте увидел под конец в Земном Раю Беатриче. Осмелюсь предположить, что эта сцена (наверняка одна из наиболее удивительных в литературе) - первичное ядро "Комедии".
Первый биограф Данте, Джованни Бокаччо (да-да, тот самый, что написал «Декамерон») уточнял дату рождения Данте у флорентийского нотариуса Пьеро Джардини и выяснил, что запись о рождении была сделана в мае 1265 года.
Детская смертность в тринадцатом веке была довольно высокой, поэтому с крещением обычно не торопились: крестили мальчика только 25 марта 1266 года под непривычным для нашего слуха именем Дуранте. Кстати, именно Бокаччо «виноват» в том, что «Комедия», которую написал Данте, впоследствии была названа «Божественной комедией».
Сам Данте назвал свое произведение «Комедией», не в последнюю очередь из-за «вульгарности» выбранного им тосканского диалекта… Правда, в результате, именно родной для Данте тосканский диалект стал основой литературного итальянского языка ;)
Наша вчерашняя цитата как раз из первой кантики «Ад», ставшей, возможно, самой известной книгой Европейского средневековья. Эта цитата крайне важна для нас, в том числе, как продолжение начатой ранее темы о том, что «о существах, которые притворяются людьми, не будучи таковыми, двух мнений быть не может».
«Ад» и «Чистилище», две первые кантики, вышли при жизни Данте, в 1315 году, третья кантика, «Рай», самая глубокая и важная для понимания общего замысла часть, вышла уже после смерти поэта.
Естественно, современники Данте в первую очередь были поражены описаниями «Ада», особенно детальными описаниями устройства этого классического птолемеевского, на первый взгляд, пространства. Однако, когда начинаешь подробно разбираться с топологией микрокосмоса Данте, сталкиваешься с чем-то, весьма напоминающем Риманову сферу. Очень хорошо об этом написано у Мамардашвили в «Лекциях о топологии Пруста»: «Помните, Данте совершает путешествие, нисходя вниз по кратеру, и этим нисхождением он проходит разные круги, а потом в какой-то из моментов, в точке, где сошлись все тяжести, Данте и Вергилий, уцепившись за шерсть Люцифера, начинают подъем, но при этом Вергилий предупреждает Данте, что они, начиная подъем, перевернулись. И, перевернувшись, они совершают странный подъем по странной кривой (некоторые математики пытались истолковать ее в терминах мнимых геометрических поверхностей) и оказываются в той же точке, откуда начали его, но головой вниз - и над ними другое небо».
В письме к Кан Гранде делла Скала Данте обстоятельно говорит о своем замысле, о целях поэмы, о том, что поэма имеет «четвероякий» смысл, что цель ее практическая — указать людям путь к спасению, а жанр «комедийный», поскольку она начинается печально, а кончается счастливо (под «четверояким» смыслом имеется в виду понятная в те времена любому читателю традиция толкования библейского текста по четырем уровням: буквальный, аллегорический, моральный и анагогический).
Но мне лично кажется, что письмо это больше похоже на попытку скрыть истинные цели и смыслы поэмы.
Вспомним ту сцену, где Вергилий берет у Данте веревку, которой он был опоясан, - они стоят перед глубокой темной бездной, в которой ничего не видно, и этой веревкой Вергилий выманивает из бездны чудовище, обитавшее там. Данте при этом произносит одну интересную фразу... психологически очень глубокую. Перед тем, как дать образ этого чудовища, всплывающего из бездны, он говорит: "Мы истину, похожую на ложь, должны хранить сомкнутыми устами".
Если же говорить об истинном предназначении этого труда Данте, то лично мне самой правдоподобной представляется точка зрения Хорхе Борхеса. «Одолев адские круги и крутые террасы Чистилища, Данте увидел под конец в Земном Раю Беатриче. Осмелюсь предположить, что эта сцена (наверняка одна из наиболее удивительных в литературе) - первичное ядро "Комедии".
Суровость Беатриче осуждали все комментаторы; кое-кто осуждал безобразие некоторых эмблем. Обе ненормальности, по-моему, одного происхождения. Я, конечно, только предполагаю; изъяснюсь в нескольких словах… Влюбиться - значит создать религию, чей Бог может ошибаться. Невозможно отрицать, что Данте обожествлял Беатриче; то, что она однажды посмеялась над ним, а в другой раз оттолкнула, зафиксировано в "Vita nuova". …
Когда Беатриче умерла, Данте потерял ее навсегда и, чтоб уменьшить свою печаль, хотел встретить любимую в воображении; по-моему, он воздвиг тройной храм своей поэмы, чтобы туда вставить эту встречу.
Но, как обычно, сновидение омрачилось горестными помехами. Так случилось и с Данте. Он грезил об утраченной навсегда, но Беатриче приснилась ему непреклонной, недоступной, в колеснице, влекомой львом - орлом, становившимся под взглядом Беатриче то полностью львом, то полностью орлом…
Подозреваю, что Данте создал лучшую книгу в литературе, чтобы вставить в нее встречу с невозвратимой Беатриче.
Вернее сказать, вставки - адские круги, Чистилище на Юге, 9 концентрических небес, Франческа, сирена, грифон и Бертран де Борн, а основание - улыбка и голос, которые, как знал Данте, потеряны для него.
В начале "Vita nuova" читаем, что однажды поэт перечислил в письме 60 женских имен, чтобы тайком поместить меж ними имя Беатриче. Думаю, что в "Комедии" он повторил эту грустную игру»
Закончить, конечно, можно только словами самого Данте:
«Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,
Любовь, что движет солнце и светила».
Когда Беатриче умерла, Данте потерял ее навсегда и, чтоб уменьшить свою печаль, хотел встретить любимую в воображении; по-моему, он воздвиг тройной храм своей поэмы, чтобы туда вставить эту встречу.
Но, как обычно, сновидение омрачилось горестными помехами. Так случилось и с Данте. Он грезил об утраченной навсегда, но Беатриче приснилась ему непреклонной, недоступной, в колеснице, влекомой львом - орлом, становившимся под взглядом Беатриче то полностью львом, то полностью орлом…
Подозреваю, что Данте создал лучшую книгу в литературе, чтобы вставить в нее встречу с невозвратимой Беатриче.
Вернее сказать, вставки - адские круги, Чистилище на Юге, 9 концентрических небес, Франческа, сирена, грифон и Бертран де Борн, а основание - улыбка и голос, которые, как знал Данте, потеряны для него.
В начале "Vita nuova" читаем, что однажды поэт перечислил в письме 60 женских имен, чтобы тайком поместить меж ними имя Беатриче. Думаю, что в "Комедии" он повторил эту грустную игру»
Закончить, конечно, можно только словами самого Данте:
«Здесь изнемог высокий духа взлет;
Но страсть и волю мне уже стремила,
Как если колесу дан ровный ход,
Любовь, что движет солнце и светила».
«Каноническим» считается портрет Данте работы Рафаэля — именно это изображение присутствует на монете номиналом в 2 евро. Этот портрет Рафаэль писал через 200 лет после смерти Данте, основываясь на описании Джованни Боккаччо. Самому же Боккаччо в год смерти Данте исполнилось 8 лет и, скорее всего, его словесный портрет был записан со слов других людей.
В 1921 году могила Данте в Равенне была вскрыта, были сделаны замеры костей черепа поэта.
На основании этих обмеров в 2007 году был реконструирован предполагаемый облик Данте: не то, чтобы это было особенно важным, но пусть сегодня именно он появится в качестве портрета Данте:
В 1921 году могила Данте в Равенне была вскрыта, были сделаны замеры костей черепа поэта.
На основании этих обмеров в 2007 году был реконструирован предполагаемый облик Данте: не то, чтобы это было особенно важным, но пусть сегодня именно он появится в качестве портрета Данте:
Время для пятничной цитаты, и, по уже складывающейся традиции, - музыкальная иллюстрация к ней ;)
Вспоминайте автора, это будет нетрудно :)))
Вспоминайте автора, это будет нетрудно :)))
Двух вещей хочет настоящий мужчина: опасностей и игры. Именно поэтому ему нужна женщина — как самая опасная игрушка.
Признаться, я задумывался о том, чтобы разместить заметку об авторе нашей вчерашней цитаты – Фридрихе Вильгельме Ницше - примерно на месяц раньше: в день его рождения (Ницше родился 15 октября 1844 года). Но, если честно, я просто не был готов.
Весь этот месяц мне понадобился для того, чтобы осознать, что в наше время невозможно быть в достаточной мере «подготовленным» к тому, чтобы «вот так просто взять и написать о Ницше». К счастью, выбранный жанр центонов позволяет говорить о самом сложном «заемной мудростью». Поэтому сегодня, в день рождения Федора Михайловича Достоевского самое время все же сказать пару слов о Ницше, и о том, какую цену ему пришлось заплатить за то, что он заглянул «за пределы добра и зла» и обнаружил там «любовь». Кстати, Достоевский был одним из немногих писателей, о которых Ницше имел высокое мнение: "Достоевский, это - единственный психолог, у которого я мог кой-чему научиться; знакомство с ним я причисляю к прекраснейшим удачам моей жизни". Просто для сравнения: нашего предыдущего автора, Данте Алигьери, в той же книге Ницше называет «гиеной, стихоплетствующей над могилами» («Сумерки идолов», 1888). В целом, такое необычное для Ницше восторженное отношение к Достоевскому лучше всех, на мой взгляд, объяснил Лев Шестов в своей книге: «И точно, если людей сближает, роднит не общность происхождения, не совместное жительство или сходство характеров, а одинаковость внутреннего опыта, то Ницше и Достоевский без преувеличения могут быть названы братьями, даже братьями близнецами». «Есть область человеческого духа, которая не видела еще добровольцев: туда люди идут лишь поневоле. Это и есть область трагедии. Человек, побывавший там, начинает иначе думать, иначе чувствовать, иначе желать. Все, что дорого и близко всем людям, становится для него ненужным и чуждым. Он еще, правда, связан до некоторой степени со своей прежней жизнью. В нем сохранились еще кой-какие верования, к которым его приучили с детства, в нем еще отчасти живы старые опасения и надежды. Может быть, не раз в нем просыпается мучительное сознание ужаса своего положения и стремление вернуться к своему спокойному прошлому. Но "прошлого не вернешь". Корабли сожжены, все пути назад заказаны - нужно идти вперед к неизвестному и вечно страшному будущему. И человек идет, почти уже не справляясь о том, что его ждет. Ставшие недоступными ему мечты молодости начинают казаться ему лживыми, обманчивыми, противоестественными. С ненавистью и ожесточением он вырывает из себя все, во что когда-то верил, что когда-то любил. Он пытается рассказать людям о своих новых надеждах, но все глядят на него с ужасом и недоумением. В его измученном тревожными думами лице, в его воспаленных, горящих незнакомым светом глазах люди хотят видеть признаки безумия, чтобы приобресть право отречься от него. … И с раздражением, смешанным с плохо скрытою тревогой, они повторяют старый вопрос: да кто же, наконец, такие все эти Достоевские и Ницше, что говорят как власть имеющие? И чему они нас учат? Но они ничему нас не "учат". Нет большего заблуждения, чем распространенное в русской публике мнение, что писатель существует для читателя. Наоборот читатель существует для писателя… Может быть, большинство читателей не хочет этого знать, но сочинения Достоевского и Ницше заключают в себе не ответ, а вопрос». Сейчас, спустя сто пятнадцать лет после того, как в журнале Дягилева была опубликована эта книга Шестова, приходится признать, что лучше, пожалуй, никто и не написал… Единственно – надо уточнить момент, о котором Шестов в 1902-м году просто не знал. Долгое время считалось, что Ницше познакомился с творчеством Достоевского еще до написания им «Так говорил Заратустра», и читал его, начиная с 1873 года. На этом основании критики, и не только критики (например, Томас Манн) невольно преувеличивали влияние Достоевского на Ницше. В доказательство неизменно цитировалось несуществовавшее письмо Ницше к Брандесу, где якобы сказано: «Я теперь читаю русских писателей, особенно Достоевского. Целые ночи сижу над ним и упиваюсь глубиной его мысли»
Весь этот месяц мне понадобился для того, чтобы осознать, что в наше время невозможно быть в достаточной мере «подготовленным» к тому, чтобы «вот так просто взять и написать о Ницше». К счастью, выбранный жанр центонов позволяет говорить о самом сложном «заемной мудростью». Поэтому сегодня, в день рождения Федора Михайловича Достоевского самое время все же сказать пару слов о Ницше, и о том, какую цену ему пришлось заплатить за то, что он заглянул «за пределы добра и зла» и обнаружил там «любовь». Кстати, Достоевский был одним из немногих писателей, о которых Ницше имел высокое мнение: "Достоевский, это - единственный психолог, у которого я мог кой-чему научиться; знакомство с ним я причисляю к прекраснейшим удачам моей жизни". Просто для сравнения: нашего предыдущего автора, Данте Алигьери, в той же книге Ницше называет «гиеной, стихоплетствующей над могилами» («Сумерки идолов», 1888). В целом, такое необычное для Ницше восторженное отношение к Достоевскому лучше всех, на мой взгляд, объяснил Лев Шестов в своей книге: «И точно, если людей сближает, роднит не общность происхождения, не совместное жительство или сходство характеров, а одинаковость внутреннего опыта, то Ницше и Достоевский без преувеличения могут быть названы братьями, даже братьями близнецами». «Есть область человеческого духа, которая не видела еще добровольцев: туда люди идут лишь поневоле. Это и есть область трагедии. Человек, побывавший там, начинает иначе думать, иначе чувствовать, иначе желать. Все, что дорого и близко всем людям, становится для него ненужным и чуждым. Он еще, правда, связан до некоторой степени со своей прежней жизнью. В нем сохранились еще кой-какие верования, к которым его приучили с детства, в нем еще отчасти живы старые опасения и надежды. Может быть, не раз в нем просыпается мучительное сознание ужаса своего положения и стремление вернуться к своему спокойному прошлому. Но "прошлого не вернешь". Корабли сожжены, все пути назад заказаны - нужно идти вперед к неизвестному и вечно страшному будущему. И человек идет, почти уже не справляясь о том, что его ждет. Ставшие недоступными ему мечты молодости начинают казаться ему лживыми, обманчивыми, противоестественными. С ненавистью и ожесточением он вырывает из себя все, во что когда-то верил, что когда-то любил. Он пытается рассказать людям о своих новых надеждах, но все глядят на него с ужасом и недоумением. В его измученном тревожными думами лице, в его воспаленных, горящих незнакомым светом глазах люди хотят видеть признаки безумия, чтобы приобресть право отречься от него. … И с раздражением, смешанным с плохо скрытою тревогой, они повторяют старый вопрос: да кто же, наконец, такие все эти Достоевские и Ницше, что говорят как власть имеющие? И чему они нас учат? Но они ничему нас не "учат". Нет большего заблуждения, чем распространенное в русской публике мнение, что писатель существует для читателя. Наоборот читатель существует для писателя… Может быть, большинство читателей не хочет этого знать, но сочинения Достоевского и Ницше заключают в себе не ответ, а вопрос». Сейчас, спустя сто пятнадцать лет после того, как в журнале Дягилева была опубликована эта книга Шестова, приходится признать, что лучше, пожалуй, никто и не написал… Единственно – надо уточнить момент, о котором Шестов в 1902-м году просто не знал. Долгое время считалось, что Ницше познакомился с творчеством Достоевского еще до написания им «Так говорил Заратустра», и читал его, начиная с 1873 года. На этом основании критики, и не только критики (например, Томас Манн) невольно преувеличивали влияние Достоевского на Ницше. В доказательство неизменно цитировалось несуществовавшее письмо Ницше к Брандесу, где якобы сказано: «Я теперь читаю русских писателей, особенно Достоевского. Целые ночи сижу над ним и упиваюсь глубиной его мысли»
👍3❤1
Это письмо, приписываемое Ницше, представляет собой явный домысел. Он никак не мог писать Брандесу в 1873 г., потому что в это время они не знали друг друга. Как сейчас стало известно, Ницше познакомился с творчеством Достоевского в 1887 г., спустя два года после издания «Заратустры». Впервые имя русского писателя упоминается в его письме к Овербеку 12 февраля 1887 г. "До недавнего времени,-- пишет Ницше, -- я даже не знал имени Достоевского <...> В книжной лавке мне случайно попалось на глаза произведение "L'esprit souterra in" ("Записки из подполья"), только что переведенное на французский язык..."
Я хочу этим подчеркнуть, что это несомненное сходство творчества двух «ясновидящих пророков грядущего хаоса» связано вовсе не с влиянием одного из них на другого. Это влияние того места, того состояния сознания, в котором им обоим довелось побывать… Впрочем, об этом лучше послушать самого Ницше: ведь «нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду».
Из книги «Воля к власти»: «То, о чём я повествую, это история ближайших двух столетий. Я описываю то, что надвигается, что теперь уже не может прийти в ином виде: появление нигилизма. Эту историю можно теперь уже рассказать, ибо сама необходимость приложила здесь свою руку к делу. Это будущее говорит уже в сотне признаков, это судьба повсюду возвещает о себе, к этой музыке будущего уже чутко прислушиваются все уши. Вся наша европейская культура уже с давних пор движется в какой-то пытке напряжения, растущей из столетия в столетие, и как бы направляется к катастрофе: беспокойно, насильственно, порывисто; подобно потоку, стремящемуся к своему исходу, не задумываясь, боясь задумываться».
Биография самого Ницше для нас, пожалуй, не так уж важна. Желающие могут считать его безумцем: ведь «всякий, кто пытается взглянуть на жизнь иначе, нежели этого требует современное мировоззрение, может и должен ждать, что его зачислят в ненормальные люди». Хотя «безумец» Ницше еще сто пятьдесят лет назад пытался предупредить жителей двадцатого века, что «безумие единиц — исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен — правило».
Для нас критически важны еще три цитаты Фридриха Ницше, поэтому вопреки обыкновению, в заключение я просто возьму и опубликую все три.
«И кто среди людей не хочет умереть от жажды, должен научиться пить из всех стаканов; и кто среди людей хочет остаться чистым, должен уметь мыться и грязной водой»
«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».
И последняя, относящаяся уже ко мне лично, поскольку, перечитывая эту заметку, я четко понимаю, что со своей задачей не справился:
"Это не нравится мне". – Почему? – "Я не дорос до этого". – Ответил ли так когда-нибудь хоть один человек?
Я хочу этим подчеркнуть, что это несомненное сходство творчества двух «ясновидящих пророков грядущего хаоса» связано вовсе не с влиянием одного из них на другого. Это влияние того места, того состояния сознания, в котором им обоим довелось побывать… Впрочем, об этом лучше послушать самого Ницше: ведь «нужно носить в себе еще хаос, чтобы быть в состоянии родить танцующую звезду».
Из книги «Воля к власти»: «То, о чём я повествую, это история ближайших двух столетий. Я описываю то, что надвигается, что теперь уже не может прийти в ином виде: появление нигилизма. Эту историю можно теперь уже рассказать, ибо сама необходимость приложила здесь свою руку к делу. Это будущее говорит уже в сотне признаков, это судьба повсюду возвещает о себе, к этой музыке будущего уже чутко прислушиваются все уши. Вся наша европейская культура уже с давних пор движется в какой-то пытке напряжения, растущей из столетия в столетие, и как бы направляется к катастрофе: беспокойно, насильственно, порывисто; подобно потоку, стремящемуся к своему исходу, не задумываясь, боясь задумываться».
Биография самого Ницше для нас, пожалуй, не так уж важна. Желающие могут считать его безумцем: ведь «всякий, кто пытается взглянуть на жизнь иначе, нежели этого требует современное мировоззрение, может и должен ждать, что его зачислят в ненормальные люди». Хотя «безумец» Ницше еще сто пятьдесят лет назад пытался предупредить жителей двадцатого века, что «безумие единиц — исключение, а безумие целых групп, партий, народов, времен — правило».
Для нас критически важны еще три цитаты Фридриха Ницше, поэтому вопреки обыкновению, в заключение я просто возьму и опубликую все три.
«И кто среди людей не хочет умереть от жажды, должен научиться пить из всех стаканов; и кто среди людей хочет остаться чистым, должен уметь мыться и грязной водой»
«Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя».
И последняя, относящаяся уже ко мне лично, поскольку, перечитывая эту заметку, я четко понимаю, что со своей задачей не справился:
"Это не нравится мне". – Почему? – "Я не дорос до этого". – Ответил ли так когда-нибудь хоть один человек?
👍2❤1
Настало время очередной цитаты: вспоминайте, этот автор неизбежно должен был появиться в нашем перечне:
Франсуа Мари Аруэ, который более известен под своим псевдонимом Вольтер, (Voltaire - это анаграмма латинского написания имени Arovetli, то есть, Аруэ младший).
Буквально через неделю, 21 ноября, мы сможем отметить 323 года со дня его рождения.
В 2017-м году, в год столетия революции, не лишним будет упомянуть,
что идеи Вольтера выходили на пик популярности именно в переломные, революционные моменты истории.
Как писал сам Франсуа «во Франции приходится быть либо наковальней, либо молотом; я родился наковальней».
Внимательный читатель этого блога заметит знакомые черты в биографии нашего автора: иезуитский колледж в юности, изучение права по настоянию отца, нотариуса и сборщика налогов, тюремное заключение в Бастилии за сатирические стишки про регента Франции, герцога Орлеанского (в 1717 году, кстати, ровно триста лет назад), анонимность при издании книг, кратковременное пребывание в роли придворного поэта, изгнание из родного Парижа, и так далее…
Нетипично только одно - триумфальное возвращение в Париж за три месяца до смерти, назначение его директором Академии и настоящий культ его имени спустя всего лишь пятнадцать лет после смерти, во время Французской революции.
Впрочем, русскоязычному читателю сильно повезло: Александр Сергеевич Пушкин, «наше всё», написал, в принципе, все, что нам требуется знать о биографии Вольтера:
«Влияние Вольтера было неимоверно. Следы великого века (как называли французы век Людовика XIV) исчезают. Истощенная поэзия превращается в мелочные игрушки остроумия; роман делается скучною проповедью или галереей соблазнительных картин. Все возвышенные умы следуют за Вольтером. Задумчивый Руссо провозглашается его учеником; пылкий Дидрот есть самый ревностный из его апостолов. Англия в лице Юма, Гиббона и Вальполя приветствует Энциклопедию. Европа едет в Ферней на поклонение. Екатерина вступает с ним в дружескую переписку. Фридрих с ним ссорится и мирится. Общество ему покорено. Наконец Вольтер умирает в Париже, благословляя внука Франклина и приветствуя Новый Свет словами, дотоле неслыханными!».
Для нас, конечно, в первую очередь важна не драматургия Вольтера, которой тот в течение 60 лет терзал театры Европы, и уж тем более не его экзерсисы в поэзии.
Хотя, надо признать, что «Орлеанская девственница» была высоко оценена все тем же Пушкиным: «весь его разрушительный гений со всею свободою излился в цинической поэме, где все высокие чувства, драгоценные человечеству, были принесены в жертву демону смеха и иронии, греческая древность осмеяна, святыня обоих заветов обругана…»
Интересны нам прежде всего так называемые «философские романы» Вольтера: «Простодушный», «Задиг»,«Кандид, или Оптимизм» и «Микромегас», из которого и взята вчерашняя цитата.
Надо добавить, правда, что многие цитаты Вольтера изрядно были перевраны со временем…
Например, цитата «Если бы бога не существовало, его надо было бы придумать», на самом деле звучит: «Если бы бога не существовало, его надо было бы придумать, иначе как бы богатые могли защищать свои богатства от бедных?».
А другая, не менее известная: «Все к лучшему в этом лучшем из миров» — на самом деле компиляция двух высказываний одного из персонажей повести философа Панглоса:
«…В этом лучшем из возможных миров замок владетельного барона – лучший из возможных замков, а госпожа баронесса – лучшая из возможных баронесс» и
«…Те, которые утверждают, что все хорошо, говорят глупость, – нужно говорить, что все к лучшему».
Тем не менее, того, что написал Вольтер, абсолютно достаточно, чтобы попасть в наш список писателей, более всего повлиявших на настоящую историю человечества, на наше «коллективное бессознательное».
И, несмотря на то, что именно он написал, что «Язык имеет большое значение ещё и потому, что с его помощью мы можем прятать наши мысли», сам Вольтер свои мысли отнюдь не прятал:
«Свобода — это не то, что вам дали. Это — то, что у вас нельзя отнять».
«Для мыслящего человека нет ни француза, ни англичанина: кто нас просвещает — наш соотечественник».
«В бессмертие отправляются с небольшим багажом».
Буквально через неделю, 21 ноября, мы сможем отметить 323 года со дня его рождения.
В 2017-м году, в год столетия революции, не лишним будет упомянуть,
что идеи Вольтера выходили на пик популярности именно в переломные, революционные моменты истории.
Как писал сам Франсуа «во Франции приходится быть либо наковальней, либо молотом; я родился наковальней».
Внимательный читатель этого блога заметит знакомые черты в биографии нашего автора: иезуитский колледж в юности, изучение права по настоянию отца, нотариуса и сборщика налогов, тюремное заключение в Бастилии за сатирические стишки про регента Франции, герцога Орлеанского (в 1717 году, кстати, ровно триста лет назад), анонимность при издании книг, кратковременное пребывание в роли придворного поэта, изгнание из родного Парижа, и так далее…
Нетипично только одно - триумфальное возвращение в Париж за три месяца до смерти, назначение его директором Академии и настоящий культ его имени спустя всего лишь пятнадцать лет после смерти, во время Французской революции.
Впрочем, русскоязычному читателю сильно повезло: Александр Сергеевич Пушкин, «наше всё», написал, в принципе, все, что нам требуется знать о биографии Вольтера:
«Влияние Вольтера было неимоверно. Следы великого века (как называли французы век Людовика XIV) исчезают. Истощенная поэзия превращается в мелочные игрушки остроумия; роман делается скучною проповедью или галереей соблазнительных картин. Все возвышенные умы следуют за Вольтером. Задумчивый Руссо провозглашается его учеником; пылкий Дидрот есть самый ревностный из его апостолов. Англия в лице Юма, Гиббона и Вальполя приветствует Энциклопедию. Европа едет в Ферней на поклонение. Екатерина вступает с ним в дружескую переписку. Фридрих с ним ссорится и мирится. Общество ему покорено. Наконец Вольтер умирает в Париже, благословляя внука Франклина и приветствуя Новый Свет словами, дотоле неслыханными!».
Для нас, конечно, в первую очередь важна не драматургия Вольтера, которой тот в течение 60 лет терзал театры Европы, и уж тем более не его экзерсисы в поэзии.
Хотя, надо признать, что «Орлеанская девственница» была высоко оценена все тем же Пушкиным: «весь его разрушительный гений со всею свободою излился в цинической поэме, где все высокие чувства, драгоценные человечеству, были принесены в жертву демону смеха и иронии, греческая древность осмеяна, святыня обоих заветов обругана…»
Интересны нам прежде всего так называемые «философские романы» Вольтера: «Простодушный», «Задиг»,«Кандид, или Оптимизм» и «Микромегас», из которого и взята вчерашняя цитата.
Надо добавить, правда, что многие цитаты Вольтера изрядно были перевраны со временем…
Например, цитата «Если бы бога не существовало, его надо было бы придумать», на самом деле звучит: «Если бы бога не существовало, его надо было бы придумать, иначе как бы богатые могли защищать свои богатства от бедных?».
А другая, не менее известная: «Все к лучшему в этом лучшем из миров» — на самом деле компиляция двух высказываний одного из персонажей повести философа Панглоса:
«…В этом лучшем из возможных миров замок владетельного барона – лучший из возможных замков, а госпожа баронесса – лучшая из возможных баронесс» и
«…Те, которые утверждают, что все хорошо, говорят глупость, – нужно говорить, что все к лучшему».
Тем не менее, того, что написал Вольтер, абсолютно достаточно, чтобы попасть в наш список писателей, более всего повлиявших на настоящую историю человечества, на наше «коллективное бессознательное».
И, несмотря на то, что именно он написал, что «Язык имеет большое значение ещё и потому, что с его помощью мы можем прятать наши мысли», сам Вольтер свои мысли отнюдь не прятал:
«Свобода — это не то, что вам дали. Это — то, что у вас нельзя отнять».
«Для мыслящего человека нет ни француза, ни англичанина: кто нас просвещает — наш соотечественник».
«В бессмертие отправляются с небольшим багажом».
❤1
Сегодняшняя цитата будет исключением: я дам вам все возможные подсказки, так как вспомнить ее (и даже просто найти на просторах интернета) будет нелегко.
Речь идет опять о французе, которого вставить в наш пазл надо обязательно. Как минимум из-за этой цитаты ;)
Но только рядом с Вольтером, бегло похвалившем его в «Простодушном», есть хоть какой-то шанс для современного читателя вспомнить о некогда знаменитом его предшественнике.
Впрочем, годился бы для соседства еще Андре Жид, который использовал эту фразу в качестве одного из эпиграфов к «Фальшивомонетчикам» (там я ее и встретил впервые, собственно говоря).
Итак, есть целые сутки, чтобы вычислить автора этого прелестного высказывания:
Речь идет опять о французе, которого вставить в наш пазл надо обязательно. Как минимум из-за этой цитаты ;)
Но только рядом с Вольтером, бегло похвалившем его в «Простодушном», есть хоть какой-то шанс для современного читателя вспомнить о некогда знаменитом его предшественнике.
Впрочем, годился бы для соседства еще Андре Жид, который использовал эту фразу в качестве одного из эпиграфов к «Фальшивомонетчикам» (там я ее и встретил впервые, собственно говоря).
Итак, есть целые сутки, чтобы вычислить автора этого прелестного высказывания: