Роберт Маттиас Альфред Музиль, автор вчерашней цитаты, - один из самых недооцененных романистов в истории мировой литературы.
Возможно, в этом виновата та «виноградная гроздь великих романистов начала двадцатого века», к которой он принадлежит: родившись в 1880-м году, он попал в один ряд с такими монстрами как Томас Манн, Марсель Пруст, Франц Кафка, Джеймс Джойс, Герман Брох… Поэтому современникам сложно было увидеть истинный масштаб его дарования.
Сыграла роль и склонность к перфекционизму: свой главный роман Музиль писал, вылизывая каждую строчку, на протяжении почти двадцати лет, с 1924 года до самой смерти в 1942-м году, подрабатывая в промежутках то библиотекарством, то журналистикой, а иногда просто получая вспомоществование от друзей. При этом он отнюдь не торопился издавать свое главное творение, стремясь гарантированно превзойти качеством текста тех знаменитостей, кто в это время срывал овации и аплодисменты европейских читателей.
А с возрастом его требовательность к себе возрастала и непомернее становились задачи, которые он себе ставил: «Я хочу одновременно слишком многого... Отсюда возникает нечто судорожное. В «Тёрлесе» я еще знал, что нужно уметь опускать».
В результате третий том «Человека без свойств» так и не был дописан, и издан был уже после смерти автора его женой Мартой, в самое неудачное время для книг: в 1943-м году.
Если стараться (вслед за Музилем) быть слегка педантичным в деталях, то стоит упомянуть, что свою первую книгу «Душевные смуты воспитанника Тёрлеса» в жанре «романа воспитания» он издал еще в 1908 году, и после этого стал довольно известным, но в крайне узких кругах.
Как и все австрийцы призывного возраста, он был мобилизован в августе 1914-го года, но война не была его призванием, несмотря на военное образование, полученное по настоянию родителей. В то время, как Гумилев получал свои георгиевские кресты, Музиль мучился на итальянском фронте, считая, что лучшие творческие годы проходят впустую. После перерыва на Первую мировую войну он довольно быстро написал несколько новелл, пьес, эссе, дневников, обзоров… даже получил премию имени Генриха фон Клейста за 1923 год.
Одна из новелл того периода («Португалка», 1923 год) вошла в историю европейской литературы своей уникальной концовкой (имею в виду последнюю фразу, произнесённую португалкой).
Но все это было, в конечном итоге, только набросками к его самому любимому детищу. В полной мере масштаб этого романа смогли оценить только после войны, в 1950-х годах, после того как в 1952-м году «Человек без свойств» был переиздан А. Фризе полностью.
Многие считают, что это был первый роман постмодернизма, написанный примерно за полвека до Барта, Воннегута и Хеллера.
Но, как мне кажется, это был просто один из четырех главных романов 20-го века, давший жизнь множеству направлений и идей мировой литературы. Очень рекомендую перевод Апта (1984 год).
Этот роман надо читать не спеша, наслаждаясь ироничностью и многослойностью текста, понимая, что «в тексте нет ни одного образа, предмета, выражения и даже слова, которое сознательно не повторялось, не обыгрывалось бы затем автором».
Роман строился как игра отражений, как своего рода палимпсест, написанный на страницах многих знакомых нам авторов, - от Лоренса Стерна до Новалиса, «аналогии», которыми писал Музиль, привели к той удивительной недосказанности, которая порой позволяет сформулировать то, о чем невозможно сказать словами… Накопительный, или, лучше сказать, «кумулятивный» эффект от чтения этого романа нельзя сравнить ни с чем.
Впрочем, сам Музиль об этом сказал намного лучше: “Нельзя думать, что нужно что-то правильно сказать, чтобы быть правильно понятым; в этом и заключается тайна живого языка”.

P.S. Здесь надо бы и закончить, но было бы жестоко с моей стороны не процитировать, что же все-таки сказала португалка (из той новеллы 1923-го года).
«Если Бог мог стать человеком, он может стать и кошкой»

Поздний вечер пятницы. Пусть сегодняшняя цитата будет жизнеутверждающей и, скажем так, духоподъемной ;)

Федерико Гарсиа Лорка, еще один поэт в нашем списке, который был расстрелян в августе.
Но этот расстрел состоялся на 15 лет позже, чем расстрел Гумилева, и в крови великого поэта искупался на этот раз другой «уицраор», зародившийся в Испании 1936 года. По приговору франкистского губернатора Гранады Вальдеса Гусмана 19 августа (вместе с двумя матадорами и хромым школьным учителем из соседней деревни) Лорку расстреляли в овраге Виснар, что в предгорье Сьерра-Невады.
Иосиф Бродский написал любопытное стихотворение, посвященное Лорке, назвав его так: «Определение поэзии» (1959).
«Существует своего рода легенда,
что перед расстрелом он увидел,
как над головами солдат поднимается
солнце. И тогда он произнес:
"А все-таки восходит солнце..."
Возможно, это было началом стихотворения».
Впрочем, как и с Гумилевым, с обстоятельствами смерти испанского поэта ясно далеко не все…
В 2008 году внучка учителя, расстрелянного вместе с Лоркой, потребовала эксгумацию тел общей могилы, в которой якобы покоился и Лорка (по закону о восстановлении исторической памяти). Эксгумация этой и ещё 18 братских могил была проведена по приказу судьи Бальтасара Гарсона, действовавшего по собственной инициативе, что впоследствии вызвало потерю им должности и обвинение в превышении полномочий.
Никаких останков не обнаружили не только в братской могиле, но и во всём муниципальном округе.
Сам Лорка тоже счел нужным написать об обстоятельствах своей смерти (еще в 1930 году, за 6 лет до расстрела):
«Но хрустнули обломками жемчужин
скорлупки чистой формы —
и я понял,
что я приговорен и безоружен.
Обшарили все церкви, все кладбища и клубы,
искали в бочках, рыскали в подвале,
разбили три скелета, чтоб выковырять золотые зубы.
Меня не отыскали.
Не отыскали?
Нет. Не отыскали.
Но помнят, как последняя луна
вверх по реке покочевала льдиной
и море — в тот же миг — по именам
припомнило все жертвы до единой».
Поэтому в ходу до сих пор и более романтические версии: одна из них, бегство в Аргентину, нравится мне гораздо больше ;)
Тем более, в Южной Америке живут еще люди, которые помнят, как в ночь с 11 на 12 июня 1930 года Федерико Лорка, как истинный маг, вызвал сильнейший ливень над Гаваной — просто чтобы полюбоваться им…
Но в детстве и юности, по словам современников, Федерико был очень робок. И всегда держался в стороне от конфликтов и политики. Возможно, тому виной было то, что он тоже прихрамывал: одна нога была короче другой.
К счастью, свойственная ему общительность помогла ему завести множество друзей. Как и многие фигуранты нашего пазла, Лорка начал с изучения права в Гранадском университете. Проезжая мимо Гранады лет пять тому назад, я заглянул в ресторан «Чикито» (бывшее кафе «Аламеда»), где когда-то, под лестницей, в «закоулке» Федерико и его друзья собирались практически каждый вечер.
Именно там была придумана забавная мистификация, которая вошла в историю литературы (аналогично мистификации Черубины де Габриак в далеком Санкт-Петербурге). Молодежь придумала апокрифического поэта Исидора Капдепона. Целью этой затеи был розыгрыш редакций и издательств, которые наводняли свои издания стихами, полными трескучей риторики и высокопарной болтовни. Главным автором стихов нового поэта стал Федерико Лорка.
Стихи Исидора были разосланы по всем редакциям: напыщенные оды, слезливые элегии и приторные мадриалы. Произведения Капдепона охотно печатали. Он стал известен в литературных кругах, его даже выдвинули в Королевскую академию ;)
Но уже в 1919-м году Лорка перевелся на литературное отделение Мадридского университета. И очень скоро стал центральной фигурой в группе «Поколение 27», в которую входили, в частности, Луис Бунюэль, Рафаэль Альберти и Сальвадор Дали...
Говорить о роли Федерико Лорки в мировой литературе, полагаю, нужды нет. К счастью, он вошел в число тех поэтов 20-го века, кого разрешали переводить и печатать в Советской России и можно просто читать его стихи, а не говорить о них. Тем более, у русского читателя есть переводы Анатолия Михайловича Гелескула, которые я крайне рекомендую ;)

А закончу, как обычно, словами самого Федерико: «Самая печальная радость — быть поэтом. Все остальное не в счет. Даже смерть»

Время очередной цитаты:

Вчерашний автор, разумеется, знаком многим. Да, это Владимир Владимирович Набоков. Возможно, величайший русский писатель 20-го века. И уж точно величайший двуязычный писатель всех времен и народов ;)
Значение его для нашего пазла настолько огромно, что мы вынуждены будем в будущем вернуться к этому автору еще как минимум один раз. Например, под предлогом того, что русскоязычный Набоков и англоязычный Набоков, – это по сути два писателя, каждый из которых заслуживал бы нобелевской премии, если бы ее давали достойнейшим ;)
Особенно это становится заметным, когда один из них переводит второго …
Хотя сам Набоков писал о себе так: «Я американский писатель, рождённый в России, получивший образование в Англии, где я изучал французскую литературу перед тем, как на пятнадцать лет переселиться в Германию».
Роман «Приглашение на казнь», из которого взята вчерашняя цитата, - это русский Набоков, если точнее – это Владимир Сирин, псевдоним, под которым выходили все восемь «русских» романов Берлинского периода жизни писателя.
Вот о нем мы сегодня и напишем несколько строк…
У «русской» версии Набокова есть дата рождения и нет даты смерти, что, в общем-то, вполне справедливо. Владимир Владимирович – очередной ровесник века (апрель 1899-го), родившийся в дворянской семье (род Набоковых довольно древний). Отец – Владимир Дмитриевич, известный политик, лидер партии кадетов, сын Дмитрия Николаевича, министра юстиции при двух царях(Александр II и Александр III). Мать, - Елена Ивановна, дочь богатого золотопромышленника Ивана Васильевича Рукавишникова. Дом в Петербурге, загородное имение, миллионное наследство, полученное в 1916-м году от дяди по матери, - все складывалось так, что скорее всего Набоков имел бы возможность до конца дней своих заниматься своей любимой энтомологией, писать стихи для собственного удовольствия и никогда ни в чем не знать нужды…
По счастливой случайности для русской (и, тем более, для американской) литературы, октябрьская революция и гражданская война привели к необходимости бегства семьи сначала из Петербурга в Крым, а потом в Берлин (через Стамбул и Лондон).
Часть семейных драгоценностей удалось захватить с собой, и на эти деньги семья Набоковых жила в Берлине, а Владимир начал получать образование в Кембридже, продолжая писать стихи и заодно переводя «Алису в Стране Чудес» (кстати, перевод получился одним из лучших, хотя мне лично кажется, что Алису можно было оставить Алисой, а не Аней, а Белого Кролика не обязательно было переименовывать в «Дворянина Кролика Трусикова»).
Вся эта идиллия оборвалась со смертью отца, убитого в марте 1922 года в здании Берлинской филармонии. Семья переезжает в Прагу, а Владимир возвращается из Англии в Берлин, и пытается научиться зарабатывать на жизнь и помогать семье, внезапно оказавшейся в нищете.
Именно в этот тяжелый берлинский период, в эти пятнадцать лет, были созданы такие шедевры мировой литературы, как «Защита Лужина», «Дар» и, разумеется, «Приглашение на казнь» (написано летом 1933 года, практически за две недели, что крайне нехарактерно для Сирина).
Многие критики увидели в этом романе продолжение Кафкианского «Процесса», но сам Владимир Владимирович в предисловии к американскому переизданию 1959 года пишет так: «Рецензенты из эмигрантов были в недоумении, но книга им понравилась, и они вообразили, что разглядели в ней «кафкианский элемент», не подозревая, что я не знаю по-немецки, совершенно несведущ в современной немецкой словесности и в то время не читал еще ни французских, ни английских переводов сочинений Кафки. Какие-то стилистические сочленения между этой книгой и, допустим, моими ранними рассказами (или более поздним романом «Под знаком незаконнорожденных») несомненно существуют; но никак не между нею и «Замком» или «Процессом» <...>
Эта вещь - скрипка, звучащая в пустом пространстве».
Послушаем еще несколько мелодий этой скрипки:

«С ранних лет, чудом смекнув опасность, Цинциннат бдительно изощрялся в том, чтобы скрыть некоторую свою особость. Чужих лучей не пропуская, а потому, в состоянии покоя, производя диковинное впечатление одинокого тёмного препятствия в этом мире прозрачных друг для дружки душ, он научился всё-таки притворяться сквозистым, для чего прибегал к сложной системе как бы оптических обманов, но стоило на мгновение забыться, не совсем так внимательно следить за собой, за поворотами хитро освещённых плоскостей души, как сразу поднималась тревога.
В разгаре общих игр сверстники вдруг от него отпадали, словно почуя, что ясность его взгляда да голубизна висков — лукавый отвод, и что в действительности Цинциннат непроницаем».
Послушаем и самого Цинцинната: «…я тот, который жив среди вас… Не только мои глаза другие, и слух, и вкус, — не только обоняние, как у оленя, а осязание, как у нетопыря, — но главное: дар сочетать все это в одной точке…»
Очень важным мне кажется и то обстоятельство, что язык общества, в котором по воле Автора оказался Цинциннат, полностью «компактен», то есть, ограничен и замкнут.
Ограниченные контуром своего языка, граждане понимают друг друга «с полуслова», но все новое остается за пределами их познаний, так как
«То, что не названо, — не существует. К сожалению, все было названо.»
В итоговых строках романа Цинциннат понимает самое важное: он в ненастоящем мире. И это дает ему шанс избежать приглашения ;)
А Набокову-Сирину, - шанс сбежать из нацистской Германии, сразу после выхода романа в печать в 1936 году, но это уже совсем другая история… «В мире нет ни одного 
человека, 
говорящего на моем языке; 
или короче: 
ни одного человека, говорящего; 
или еще короче: 
ни одного человека».

На этом фото Набоков-Сирин как раз в Берлине, вместе с женой Верой Слоним и сыном Дмитрием. Идет редактура и подготовка к изданию «Приглашения на казнь». Пора спасать семью от очередной диктатуры…

Сегодняшняя цитата долгое время являлась для меня оправданием моей любви к чтению.
Автору этой цитаты, кстати, я обязан ещё одним оправданием: моей нелюбви к сотовому телефону :)
Поскольку именно он сказал: «Поскольку меня пока не продали в рабство, у меня нет сотового телефона».
Итак, время сегодняшней цитаты настало:

«Тот, кто лишает себя радости чтения, к семидесяти годам обнаружит, что скоротал всего лишь одну жизнь - свою собственную. Читающий же проживает пять тысяч лет, будучи там и тогда, где и когда Каин убивает Авеля, Ренцо женится на Лючии, а Леопарди созерцает и любуется бесконечностью... Потому что чтение - это бессмертие, обретаемое в прошлом»

Умберто Эко, - один из тех немногих писателей в нашем списке, кто успел поучаствовать в редактировании статьи в Википедии, посвящённой себе, любимому.
Практически наш современник, он безвременно, как принято выражаться, покинул наш мир полтора года назад, в феврале 2016-го года, в возрасте 84-х лет. Прожив примерно пять тысяч лет, если считать по году на каждые десять прочитанных им книг :)))
Впрочем, и с точки зрения стороннего наблюдателя он прожил не одну, а, как минимум, две жизни.
Родившись в январе 1932 года, Умберто к 48 годам успел стать теоретиком семиотики, причём блестящим теоретиком.
Как говорил сам Умберто: «первая глава моей теории семиотики гласит: «Мы опознаем знак как нечто, позволяющее нам лгать». Таким образом, семиотика – это теория лжи. Если бы это была теория истины, она бы не заинтересовала меня до такой степени. Ложные теории намного более захватывающие, чем истинные, такие как дарвинизм, который меня вовсе не привлекает. Как из ложной теории может родиться правда? Вот вопрос, который продолжает меня интересовать, так же как и наша уникальная способность ко лжи».
Спустя четыре дюжины лет после рождения, в 1980-м году Умберто, блистательный профессор семиотики Болонского университета (с 1975 года), ни с того, ни с сего пишет роман, который в одночасье делает его знаменитостью: «Имя розы».
В одном из интервью, в порядке провокации, Эко рассказывал об этом так: «Обычно в 50 лет мужчина бросает семью и уезжает на Карибы с танцовщицей. Я счел это решение слишком сложным, и танцовщица стоила слишком дорого. Я выбрал простое решение: написал роман» :)
Оставшиеся ему три дюжины лет Эко проводит уже в формате романиста, написав несколько романов, вошедших в золотой фонд европейской литературы. Писать о романах Эко невозможно, их надо разглядывать, как витражи в миланском соборе :)))
В молодости меня изрядно интересовал вопрос: может ли Умберто Эко написать роман, который сам же не сможет читать без примечаний и поминутного обращения к справочной литературе по медиевистике... в итоге я пришёл к выводу, что да, может, но лучше бы он этого не делал :)))
Особенно рекомендую «Маятник Фуко», с его изящно сформулированной сентенцией:
«…при всей хрупкости естества, при том, что бесконечно и бесцельно наше исследование мира, некоторые вещи имеют больше смысла, чем другие».
Хотя для нашего пазла особенно важна вот эта мысль, из «Пражского кладбища»:
«Вот я и убеждался, что продавать идею заговора можно так: не предлагать вообще ничего оригинального, а только и предельно то, что уже известно или могло бы быть известно из других источников. Все верят только тому, что уже знают. В этом и есть красота Универсальной Формы заговора».
Думаю, нам придётся ещё раз, как и в случае с Набоковым, вернуться к Умберто в его первой ипостаси, а пока - закончим любимой многими цитатой из «Имени Розы»:
«Мне бы, признаться, хотелось повстречать единорога, пробираясь через густой лес. Иначе какое удовольствие пробираться через густой лес?»

Однако, пятница. В компании Умберто Эко, Набокова и Лорки время пролетело незаметно ;)
И настало время новой цитаты: вспоминайте автора!
А чтобы скрасить процесс, - небольшая музыкальная пауза ;)

«Разбойники требуют кошелёк или жизнь, женщины — и то и другое».