Думаю, сегодняшняя цитата многим будет знакома, но мало кто вспомнит автора сразу…
«Когда люди вступают в тесное общение между собой, то их поведение напоминает дикобразов, пытающихся согреться в холодную зимнюю ночь. Им холодно, они прижимаются друг к другу, но чем сильнее они это делают, тем больнее они колют друг друга своими длинными иглами. Вынужденные из-за боли уколов разойтись, они вновь сближаются из-за холода, и так - все ночи напролет»
👍3
Многие узнали знаменитую «Дилемму о дикобразах», но вспомнить, что эту притчу сочинил Артур Шопенгауэр, оказалось сложнее ;)
Рассказывать о авторе смысла особого нет: Шопенгауэр, он и в Африке Шопенгауэр, биографию «философа пессимизма», как его обозвал Рудольф Штайнер, нетрудно просмотреть при желании ;)
Но вот о книге, из которой взята цитата, есть смысл рассказать поподробнее.
Книга называется «Parerga und Paralipomena (отдельные, но систематически распределенные мысли о разного рода предметах)», и это, безусловно, книга, которая повлияла на весь двадцатый век, хотя не напрямую, а через своего рода ретрансляторов…
Одним из этих «ретрансляторов» которого настолько сильно поразил образ стада дикобразов, бредущих по ледяной, холодной равнине и жмущихся друг к другу, что он упомянул его в своей работе «Психология масс и анализ Я», был Зигмунд Фрейд. Есть у меня, скажем так, некоторое подозрение, что уже от «старины Фрейда» этот мем перекочевал в искусство двадцатого века, в том числе в кино.
Для поколения Телеграма, наверное, проще сослаться на 4-ю серию «Евангелиона», которая так и называется: «Hedgehog’s Dilemma» (ну да, дикобразы по ходу сократились до ежей).
Тем же, кто вырос в СССР, легче припомнить фильм Микаэляна «Влюблен по собственному желанию» ;)
Ну, а нам, в этом блоге, проще всего будет вспомнить рассказ Борхеса «Deutsches requiem», главный герой которого читает Шопенгауэра: «Я перечитывал то место в первом томе «Parerga und Paralipomena», где сказано: все, что может приключиться с человеком от рождения до смерти, предрешено им самим. Поэтому всякое неведение – сознательное, всякая случайная встреча – свидание, всякое унижение – раскаяние, всякий крах – тайное торжество, всякая смерть – самоубийство. Ничто так не утешает, как мысль, будто наши несчастья добровольны; эта индивидуальная телеология обнаруживает в мире подспудный порядок и чудесно сближает нас с богами»
Наверное, полезно будет привести продолжение притчи (из второго тома «Parerga und Paralipomena», в переводе Ю.И. Айхенвальда), это продолжение редко печатается в сборниках афоризмов ;)
«Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для совместного пребывания, это — вежливость и воспитанность нравов. Тому, кто не соблюдает должной меры в сближении, в Англии говорят: «keep your distance»! Хотя при таких условиях потребность во взаимном теплом участии удовлетворяется лишь очень несовершенно, зато не чувствуются и уколы игл.
— У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других»
Рассказывать о авторе смысла особого нет: Шопенгауэр, он и в Африке Шопенгауэр, биографию «философа пессимизма», как его обозвал Рудольф Штайнер, нетрудно просмотреть при желании ;)
Но вот о книге, из которой взята цитата, есть смысл рассказать поподробнее.
Книга называется «Parerga und Paralipomena (отдельные, но систематически распределенные мысли о разного рода предметах)», и это, безусловно, книга, которая повлияла на весь двадцатый век, хотя не напрямую, а через своего рода ретрансляторов…
Одним из этих «ретрансляторов» которого настолько сильно поразил образ стада дикобразов, бредущих по ледяной, холодной равнине и жмущихся друг к другу, что он упомянул его в своей работе «Психология масс и анализ Я», был Зигмунд Фрейд. Есть у меня, скажем так, некоторое подозрение, что уже от «старины Фрейда» этот мем перекочевал в искусство двадцатого века, в том числе в кино.
Для поколения Телеграма, наверное, проще сослаться на 4-ю серию «Евангелиона», которая так и называется: «Hedgehog’s Dilemma» (ну да, дикобразы по ходу сократились до ежей).
Тем же, кто вырос в СССР, легче припомнить фильм Микаэляна «Влюблен по собственному желанию» ;)
Ну, а нам, в этом блоге, проще всего будет вспомнить рассказ Борхеса «Deutsches requiem», главный герой которого читает Шопенгауэра: «Я перечитывал то место в первом томе «Parerga und Paralipomena», где сказано: все, что может приключиться с человеком от рождения до смерти, предрешено им самим. Поэтому всякое неведение – сознательное, всякая случайная встреча – свидание, всякое унижение – раскаяние, всякий крах – тайное торжество, всякая смерть – самоубийство. Ничто так не утешает, как мысль, будто наши несчастья добровольны; эта индивидуальная телеология обнаруживает в мире подспудный порядок и чудесно сближает нас с богами»
Наверное, полезно будет привести продолжение притчи (из второго тома «Parerga und Paralipomena», в переводе Ю.И. Айхенвальда), это продолжение редко печатается в сборниках афоризмов ;)
«Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для совместного пребывания, это — вежливость и воспитанность нравов. Тому, кто не соблюдает должной меры в сближении, в Англии говорят: «keep your distance»! Хотя при таких условиях потребность во взаимном теплом участии удовлетворяется лишь очень несовершенно, зато не чувствуются и уколы игл.
— У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других»
Это его портрет работы Л. С. Руля. Здесь Артуру 29 лет,он живет в Дрездене, и внимательно изучает две темы: искусство и женщин ;)
И вот очередная цитата, которую вполне логично разместить именно после предыдущей в нашем пазле. Вспоминайте ;)
«Человек имеет способность не подчиняться законам природы; и вопрос о том, прав он или нет, пользуясь этой способностью, является одним из наиболее серьезных и наименее выясненных пунктов его нравственного бытия».
Морис Полидор Мари Бернар Метерлинк, на этот раз мы имеем дело с дипломированным юристом, поэтому будем аккуратно и осторожно формулировать свои домыслы на его счёт ;) Впрочем, родившись в семье преуспевающего бельгийского нотариуса, сложно было стать кем-то другим…
Надо сказать, что детство Мориса, несмотря на внешнее благополучие, отнюдь не было безоблачным: уже в 12 лет Морис был послан в колледж иезуитов и провел там «самое неприятное время своей жизни» (с 1874 по 1881 год).
Отец, мечтавший, чтобы сын «пошел по его стопам», настоял, чтобы Морис поступил на юридический факультет Гентского университета, и затем, окончив его, продолжил образование в Сорбонне.
В Париже Морис познакомился с известным тогда поэтом-символистом Вилье де Лилль-Аданом, который произвел на него огромное впечатление, в результате уже в 1886-м была опубликована его первая новелла. Вернувшись в Гент, он продолжил работать юристом, но все свободное время писал, печатаясь при этом во Франции, чтобы не вступать в открытый конфликт с отцом.
Свою первую пьесу «Принцессу Мален», он, тем не менее, издал в Брюсселе, заняв 250 франков у матери, тайком помогавшей ему. Штук пятнадцать книг было раскуплено, еще десяток – подарено друзьям и, казалось, на этом карьера нашего юриста в литературе кончится…
К счастью для литературы (бельгийской, в данном случае) Октаву Мирбо, весьма известному французскому романисту, попалась на глаза эта пьеса и произвела немалое впечатление.
Мирбо, в своей колонке в «Фигаро», заявил, что некто Морис Метерлинк создал «самое гениальное произведение нашего времени», а «пьеса его превосходит по красоте все, что есть самого прекрасного в Шекспире».
Чтобы понимать, кто такой Мирбо, достаточно, наверное, будет этой цитаты: «Октав Мирбо — величайший из современных французских писателей, наилучшим образом выражающий дух Франции этого столетия» (Л.Н. Толстой). Сложнее понять, почему Мирбо был до такой степени очарован первым опытом Метерлинка в драматургии, но, наверное, в этой связи стоит заметить, что Октав тоже учился в иезуитском коллеже (с 1859 по 1863 год).
И это ему тоже очень не понравилось (рекомендую впечатлительным натурам не читать его роман «Себастьян Рок», написанный по мотивам этого «обучения»).
В общем, после этих похвал, необходимость в том, чтобы скрывать от отца свои занятия литературой, отпала, и Морис пишет еще несколько символических пьес, которые нас не интересуют совершенно, а также, в 1901 году, создает «Жизнь пчел», одно из самых любопытных произведений двадцатого века.
В 1911-м году, кстати, Метерлинку дают нобелевскую премию (Шведская академия отвергла ради него уже в пятый раз Л.Н. Толстого, тоже бывшего в том году в числе номинантов).
Но вернемся к «Жизни пчел», к тому месту, где мы остановили вчерашнюю цитату:
«Но от этого не становится менее интересным уловить волю природы в ином, отличающемся от нашего, мире; по-видимому, эта воля обнаруживается вполне определенно в эволюции перепончатокрылых, которые после человека являются среди обитателей земного шара существами, наиболее одаренными интеллектом. Природа, видимо, стремится к улучшению рода, но она в то же время показывает, что не желает этого или не может этого достигнуть иначе, как в ущерб личной свободе, правам и счастью индивида.
По мере того как общество организуется и развивается, частная жизнь каждого из его членов суживается.
Везде, где замечается прогресс, он является результатом все более и более полного принесения личного интереса в жертву общему».
И еще одно место важно для нас, в самом конце первой части: «Нам поэтому очень трудно судить пчел, которых мы сами делаем безумными и разум которых не был вооружен, чтобы обнаруживать наши козни, точно так же, как и наш разум не вооружен, по-видимому, достаточно, чтобы разрушать козни высшего существа, в настоящее время неизвестного, но тем не менее возможного. Не зная ничего, что господствовало бы над нами, мы заключаем, что занимаем вершину жизни на нашей земле; но, в конце концов, это отнюдь не неоспоримо».
Надо сказать, что детство Мориса, несмотря на внешнее благополучие, отнюдь не было безоблачным: уже в 12 лет Морис был послан в колледж иезуитов и провел там «самое неприятное время своей жизни» (с 1874 по 1881 год).
Отец, мечтавший, чтобы сын «пошел по его стопам», настоял, чтобы Морис поступил на юридический факультет Гентского университета, и затем, окончив его, продолжил образование в Сорбонне.
В Париже Морис познакомился с известным тогда поэтом-символистом Вилье де Лилль-Аданом, который произвел на него огромное впечатление, в результате уже в 1886-м была опубликована его первая новелла. Вернувшись в Гент, он продолжил работать юристом, но все свободное время писал, печатаясь при этом во Франции, чтобы не вступать в открытый конфликт с отцом.
Свою первую пьесу «Принцессу Мален», он, тем не менее, издал в Брюсселе, заняв 250 франков у матери, тайком помогавшей ему. Штук пятнадцать книг было раскуплено, еще десяток – подарено друзьям и, казалось, на этом карьера нашего юриста в литературе кончится…
К счастью для литературы (бельгийской, в данном случае) Октаву Мирбо, весьма известному французскому романисту, попалась на глаза эта пьеса и произвела немалое впечатление.
Мирбо, в своей колонке в «Фигаро», заявил, что некто Морис Метерлинк создал «самое гениальное произведение нашего времени», а «пьеса его превосходит по красоте все, что есть самого прекрасного в Шекспире».
Чтобы понимать, кто такой Мирбо, достаточно, наверное, будет этой цитаты: «Октав Мирбо — величайший из современных французских писателей, наилучшим образом выражающий дух Франции этого столетия» (Л.Н. Толстой). Сложнее понять, почему Мирбо был до такой степени очарован первым опытом Метерлинка в драматургии, но, наверное, в этой связи стоит заметить, что Октав тоже учился в иезуитском коллеже (с 1859 по 1863 год).
И это ему тоже очень не понравилось (рекомендую впечатлительным натурам не читать его роман «Себастьян Рок», написанный по мотивам этого «обучения»).
В общем, после этих похвал, необходимость в том, чтобы скрывать от отца свои занятия литературой, отпала, и Морис пишет еще несколько символических пьес, которые нас не интересуют совершенно, а также, в 1901 году, создает «Жизнь пчел», одно из самых любопытных произведений двадцатого века.
В 1911-м году, кстати, Метерлинку дают нобелевскую премию (Шведская академия отвергла ради него уже в пятый раз Л.Н. Толстого, тоже бывшего в том году в числе номинантов).
Но вернемся к «Жизни пчел», к тому месту, где мы остановили вчерашнюю цитату:
«Но от этого не становится менее интересным уловить волю природы в ином, отличающемся от нашего, мире; по-видимому, эта воля обнаруживается вполне определенно в эволюции перепончатокрылых, которые после человека являются среди обитателей земного шара существами, наиболее одаренными интеллектом. Природа, видимо, стремится к улучшению рода, но она в то же время показывает, что не желает этого или не может этого достигнуть иначе, как в ущерб личной свободе, правам и счастью индивида.
По мере того как общество организуется и развивается, частная жизнь каждого из его членов суживается.
Везде, где замечается прогресс, он является результатом все более и более полного принесения личного интереса в жертву общему».
И еще одно место важно для нас, в самом конце первой части: «Нам поэтому очень трудно судить пчел, которых мы сами делаем безумными и разум которых не был вооружен, чтобы обнаруживать наши козни, точно так же, как и наш разум не вооружен, по-видимому, достаточно, чтобы разрушать козни высшего существа, в настоящее время неизвестного, но тем не менее возможного. Не зная ничего, что господствовало бы над нами, мы заключаем, что занимаем вершину жизни на нашей земле; но, в конце концов, это отнюдь не неоспоримо».
«В древних мифах, этрусских или персидских, гость - это мертвец. Идея посещения тесно сплетена с идеей отсутствия, со смертью какого-нибудь родственника. И вот является не тот, кого ждут, а конь, стучащий копытами в дверь. Невозможно и первое, и второе, однако простой потенциальности достаточно, чтобы образ ожил, стал весомым.
Тот, кого мы ждали, мертв, он, конечно же, не придет, но вот мы слышим удары конских копыт в дверь, и, хотя это тоже невероятно, из обеих невозможностей создается действительность: страх перед гонцом-конем, тем, кто переносит вести из одного мира в другой».
Тот, кого мы ждали, мертв, он, конечно же, не придет, но вот мы слышим удары конских копыт в дверь, и, хотя это тоже невероятно, из обеих невозможностей создается действительность: страх перед гонцом-конем, тем, кто переносит вести из одного мира в другой».
Так получилось, что о Хосе Лесаме Лиме я впервые услышал до опубликования первых его текстов на русском языке. Дело в том, что тогда моим вниманием безраздельно владел Хулио Кортасар, с которым нам еще предстоит встретиться в этом блоге.
В перечне благодарностей за помощь, который начерно сочиняет парижский писатель-авангардист Морелли, персонаж романа Кортасара «Игра в классики», Латинскую Америку представляют два имени: аргентинец Хорхе Луис Борхес и кубинец Хосе Лесама Лима. Естественно, я заинтересовался и словами Кортасара о том, что «читать Лесаму - труд тяжелый и как мало что другое выводящий читателя из себя».
И ответом Лесамы: «только трудное дает силу».
Все это изрядно подогрело мой энтузиазм и, вместе с моим университетским товарищем, я приехал в гости к замечательному филологу, социологу и переводчику Борису Владимировичу Дубину, как раз тогда готовившего к изданию небольшой томик «Избранных сочинений» (издательство Художественная литература, 1988 год). Спасибо Борису Владимировичу, он не пожалел своего времени на двух «юношей бледных со взором горящим».
Несколько текстов из этой, невышедшей еще в печать книги были проглочены мною за одну ночь. Привычка читать ночью, - чтобы утром передать бледные (десятая копирка) машинописные листочки следующему в очереди, - осталась у нашего поколения читателей еще с начала восьмидесятых ;)))
Главная проблема Лесамы в нашей стране, естественно, состояла в том, что он не просто опирается «на плечи гигантов», нет, он порхает у них над головами, как та бабочка, которой казалось, что она Лесама Лима.
То есть читать его невозможно без, как сказал бы Мандельштам, общей "упоминательной клавиатуры”, в которую, по словам Дубина, надо как минимум включить «Платона и Аристотеля, орфиков и гностиков, средневековую схоластику и агиографию, европейское и колониальное барокко, Данте и Вико, Монтеня и Декарта, Спинозу и Гете, Честертона, Джойса и Элиота, Рильке и Музиля, Пруста, Сен-Жона Перса и Леона Блуа», впрочем, ограничусь началом списка, пожалуй, идея понятна, речь идет о «собирателях смысла» ;)
В общем, если Вы читаете и любите Борхеса, то Хосе Лесама Лима – это Борхес в кубе, точнее, на Кубе (вспоминаем картину Пикассо для дополнительных коннотаций ;)
Свою башню из слоновой кости он строил из очень необычных для литератора «кирпичей», оперируя текстом не на уровне слова, а скорее на уровне «гностических пространств» или «регионов возможного» (ими могли быть в определенные «творческие эры» Япония и Китай, Египет и Индия, суфийский ислам и схоластическое католичество, Америка до-колумбовых времен и средневековая Европа).
Вчерашняя цитата – как раз из тех, машинописных копий…
Ну, а биография… Ну да, еще один юрист в нашем блоге ( он закончил юридический факультет Гаванского университета в 1938-м). Впрочем, отца он потерял еще в 8-летнем возрасте, поэтому никто не сопротивлялся его решению посвятить себя поэзии и строительству своего рода гиперпалимпсеста на пергаменте литературы, философии и религий всех времен и народов…
Понятно, что эзотерику и затворнику (всю жизнь он страдал от астмы) пришлось нелегко после прихода на Кубу новой власти. К счастью, к моменту победы Фиделя Кастро он уже был достаточно известным поэтом, поэтому почетный статус он сохранил, но попал в изоляцию, в частности, все его дневники и письма публиковались только за рубежом.
А там есть что почитать:
«Смерть заставляет нас наново зачинать всех.
Эта таящаяся в смерти бесконечная возможность, стоит сделать ее видимой, перекрывает гибельное пространство смерти.
Вневременность, иными словами, эдемово, райское начало дает нам силы представлять жизнь как бесконечную возможность, рождающуюся из смерти»
В перечне благодарностей за помощь, который начерно сочиняет парижский писатель-авангардист Морелли, персонаж романа Кортасара «Игра в классики», Латинскую Америку представляют два имени: аргентинец Хорхе Луис Борхес и кубинец Хосе Лесама Лима. Естественно, я заинтересовался и словами Кортасара о том, что «читать Лесаму - труд тяжелый и как мало что другое выводящий читателя из себя».
И ответом Лесамы: «только трудное дает силу».
Все это изрядно подогрело мой энтузиазм и, вместе с моим университетским товарищем, я приехал в гости к замечательному филологу, социологу и переводчику Борису Владимировичу Дубину, как раз тогда готовившего к изданию небольшой томик «Избранных сочинений» (издательство Художественная литература, 1988 год). Спасибо Борису Владимировичу, он не пожалел своего времени на двух «юношей бледных со взором горящим».
Несколько текстов из этой, невышедшей еще в печать книги были проглочены мною за одну ночь. Привычка читать ночью, - чтобы утром передать бледные (десятая копирка) машинописные листочки следующему в очереди, - осталась у нашего поколения читателей еще с начала восьмидесятых ;)))
Главная проблема Лесамы в нашей стране, естественно, состояла в том, что он не просто опирается «на плечи гигантов», нет, он порхает у них над головами, как та бабочка, которой казалось, что она Лесама Лима.
То есть читать его невозможно без, как сказал бы Мандельштам, общей "упоминательной клавиатуры”, в которую, по словам Дубина, надо как минимум включить «Платона и Аристотеля, орфиков и гностиков, средневековую схоластику и агиографию, европейское и колониальное барокко, Данте и Вико, Монтеня и Декарта, Спинозу и Гете, Честертона, Джойса и Элиота, Рильке и Музиля, Пруста, Сен-Жона Перса и Леона Блуа», впрочем, ограничусь началом списка, пожалуй, идея понятна, речь идет о «собирателях смысла» ;)
В общем, если Вы читаете и любите Борхеса, то Хосе Лесама Лима – это Борхес в кубе, точнее, на Кубе (вспоминаем картину Пикассо для дополнительных коннотаций ;)
Свою башню из слоновой кости он строил из очень необычных для литератора «кирпичей», оперируя текстом не на уровне слова, а скорее на уровне «гностических пространств» или «регионов возможного» (ими могли быть в определенные «творческие эры» Япония и Китай, Египет и Индия, суфийский ислам и схоластическое католичество, Америка до-колумбовых времен и средневековая Европа).
Вчерашняя цитата – как раз из тех, машинописных копий…
Ну, а биография… Ну да, еще один юрист в нашем блоге ( он закончил юридический факультет Гаванского университета в 1938-м). Впрочем, отца он потерял еще в 8-летнем возрасте, поэтому никто не сопротивлялся его решению посвятить себя поэзии и строительству своего рода гиперпалимпсеста на пергаменте литературы, философии и религий всех времен и народов…
Понятно, что эзотерику и затворнику (всю жизнь он страдал от астмы) пришлось нелегко после прихода на Кубу новой власти. К счастью, к моменту победы Фиделя Кастро он уже был достаточно известным поэтом, поэтому почетный статус он сохранил, но попал в изоляцию, в частности, все его дневники и письма публиковались только за рубежом.
А там есть что почитать:
«Смерть заставляет нас наново зачинать всех.
Эта таящаяся в смерти бесконечная возможность, стоит сделать ее видимой, перекрывает гибельное пространство смерти.
Вневременность, иными словами, эдемово, райское начало дает нам силы представлять жизнь как бесконечную возможность, рождающуюся из смерти»
По легенде, Ли Бо, пьяный, как обычно, попытался обнять отражение Луны в водах Янцзы и утонул. Или его унес дракон в небеса.
В общем, на месте происшествия, на утесах Цайшицзи, в 15 милях от Нанкина, поставили храм.
В современном Китае этого поэта изучают в школе и всячески пропагандируют как величайшего поэта Китая, а, значит, и всего мира… впрочем, иногда на это место претендует его младший друг и собутыльник Ду Фу.
«Бо» по китайски в восьмом веке означало «белый», но за прошедшие 1300 лет китайский язык слегка изменился и слово «белый» сейчас звучит как «Бай», поэтому сейчас китайцы говорят «Ли Бай». Еще его называют Ли Тай-бо, в честь Венеры, Золотой Звезды, ярко осветившей ослепительно белым лучом роженицу в момент рождения поэта. «Тай-бо» было именем, данным ему по достижении совершеннолетия и означало не более, не менее, как «Великая белизна».
Вместо волхвов в этом, почти рождественском, сюжете были даосы. В восмнадцать он начинает общаться с Дун Яньцзы, позднее он подружился с Юань Даньцю, который представил его к императорскому двору. Немалое место в его стихах занимает принцесса Юйчжэнь, сестра императора, которая увлеклась даосской мистикой до такой степени, что стала монахиней. Знаменитый в то благословенное время даос Сыма Чэнчжэнь, про которого говорили, что он «знает всё на пять сотен лет назад и видит на пять сотен лет вперед», будучи уже 80-летнем старцем, благосклонно отнесся к поэту и даже дал ему совет держаться подальше от государственных должностей. «Да, на пути государевой службы ждут тебя ямы и рытвины. Ты — как могучая Птица Пэн, коей нужны просторы неба, а не тесные залы».
Не раз Ли Бо уединялся в горах на длительные сроки, это было вполне в традициях даосского отшельничества… Впрочем, не меньшее время он уделял, особенно в юности, «танцам с мечом», его наставниками были известные мастера и некоторые исследователи считают, что «проникаясь рыцарским духом древности, Ли Бо в юности убил немалое количество людей».
На столе в его комнате стояли «четыре драгоценности» — письменные принадлежности ученого и литератора: кисть, тушь, бумага и тушечница, но на стене висели боевой лук и меч. Эти атрибуты сопровождали Ли Бо в течение всей его жизни.
Несмотря на полученнный от мудрого даоса совет, Ли Бо пытался пристроиться на придворной должности, и это у него получилось в 742-м году. Это, пожалуй, самый исследованный период его жизни: вместе с друзьями он организовал общество «восьми бессмертных пьяниц» и три года пил, сочинял стихи и веселился ;)
К сожалению дальше начались те самые «ямы и рытвины», ему пришлось уехать в изгнание и пережить много приключений далеко не безобидного свойства. Чего только стоит эпизод, в котором его посадили в тюрьму, как сообщника мятежного принца Ли Лина и чуть не казнили. К счастью для китайской поэзии, главнокомандующим императорскими войсками оказался Го Цзы-и, который за тридцать лет до этого был спасен Ли Бо от точно такой же опасности ;)
Интересное было время, «золотой век» китайской поэзии как раз пришелся на эпоху Танской династии.
Страсть китайцев к инвентаризации позволяет насчитать более двух тысяч поэтов этой эпохи, среди которых Ли Бо занимает место, приблизительно соотвествующее месту Пушкина: «их всё» ;)
«Вернулся, не отряхивая пыли,
На эти ароматные луга
Тропой, которую лианы скрыли.
Здесь на горах — слепящие снега.
Земля остыла, оголились ветви,
В теснинах гор повисли облака,
Бамбуки юные растут, несметны,
А старые стволы несет река.
Тот самый белый пес помчался с лаем,
Зеленым мхом уж заросла стена,
По кухне сирый петушок гуляет,
И обезьяна воет у окна.
На павшем дереве гнездо повисло,
В заборе дыры — тропы для зверья,
С постели пыль стряхнув, сгоняю крысу,
А из шкафов — древесного червя.
Я здесь пытался, среди пятен туши,
Стать, как сосна, исполнен простоты.
Я снова здесь, и все же будет лучше
Уйти в три мира Высшей Чистоты»
В общем, на месте происшествия, на утесах Цайшицзи, в 15 милях от Нанкина, поставили храм.
В современном Китае этого поэта изучают в школе и всячески пропагандируют как величайшего поэта Китая, а, значит, и всего мира… впрочем, иногда на это место претендует его младший друг и собутыльник Ду Фу.
«Бо» по китайски в восьмом веке означало «белый», но за прошедшие 1300 лет китайский язык слегка изменился и слово «белый» сейчас звучит как «Бай», поэтому сейчас китайцы говорят «Ли Бай». Еще его называют Ли Тай-бо, в честь Венеры, Золотой Звезды, ярко осветившей ослепительно белым лучом роженицу в момент рождения поэта. «Тай-бо» было именем, данным ему по достижении совершеннолетия и означало не более, не менее, как «Великая белизна».
Вместо волхвов в этом, почти рождественском, сюжете были даосы. В восмнадцать он начинает общаться с Дун Яньцзы, позднее он подружился с Юань Даньцю, который представил его к императорскому двору. Немалое место в его стихах занимает принцесса Юйчжэнь, сестра императора, которая увлеклась даосской мистикой до такой степени, что стала монахиней. Знаменитый в то благословенное время даос Сыма Чэнчжэнь, про которого говорили, что он «знает всё на пять сотен лет назад и видит на пять сотен лет вперед», будучи уже 80-летнем старцем, благосклонно отнесся к поэту и даже дал ему совет держаться подальше от государственных должностей. «Да, на пути государевой службы ждут тебя ямы и рытвины. Ты — как могучая Птица Пэн, коей нужны просторы неба, а не тесные залы».
Не раз Ли Бо уединялся в горах на длительные сроки, это было вполне в традициях даосского отшельничества… Впрочем, не меньшее время он уделял, особенно в юности, «танцам с мечом», его наставниками были известные мастера и некоторые исследователи считают, что «проникаясь рыцарским духом древности, Ли Бо в юности убил немалое количество людей».
На столе в его комнате стояли «четыре драгоценности» — письменные принадлежности ученого и литератора: кисть, тушь, бумага и тушечница, но на стене висели боевой лук и меч. Эти атрибуты сопровождали Ли Бо в течение всей его жизни.
Несмотря на полученнный от мудрого даоса совет, Ли Бо пытался пристроиться на придворной должности, и это у него получилось в 742-м году. Это, пожалуй, самый исследованный период его жизни: вместе с друзьями он организовал общество «восьми бессмертных пьяниц» и три года пил, сочинял стихи и веселился ;)
К сожалению дальше начались те самые «ямы и рытвины», ему пришлось уехать в изгнание и пережить много приключений далеко не безобидного свойства. Чего только стоит эпизод, в котором его посадили в тюрьму, как сообщника мятежного принца Ли Лина и чуть не казнили. К счастью для китайской поэзии, главнокомандующим императорскими войсками оказался Го Цзы-и, который за тридцать лет до этого был спасен Ли Бо от точно такой же опасности ;)
Интересное было время, «золотой век» китайской поэзии как раз пришелся на эпоху Танской династии.
Страсть китайцев к инвентаризации позволяет насчитать более двух тысяч поэтов этой эпохи, среди которых Ли Бо занимает место, приблизительно соотвествующее месту Пушкина: «их всё» ;)
«Вернулся, не отряхивая пыли,
На эти ароматные луга
Тропой, которую лианы скрыли.
Здесь на горах — слепящие снега.
Земля остыла, оголились ветви,
В теснинах гор повисли облака,
Бамбуки юные растут, несметны,
А старые стволы несет река.
Тот самый белый пес помчался с лаем,
Зеленым мхом уж заросла стена,
По кухне сирый петушок гуляет,
И обезьяна воет у окна.
На павшем дереве гнездо повисло,
В заборе дыры — тропы для зверья,
С постели пыль стряхнув, сгоняю крысу,
А из шкафов — древесного червя.
Я здесь пытался, среди пятен туши,
Стать, как сосна, исполнен простоты.
Я снова здесь, и все же будет лучше
Уйти в три мира Высшей Чистоты»
👍1
Портрет Ли Бо работы художника 13-го века Лян Кая лучше всего передает, как мне кажется, ускользающую от нашего внимания «даосскую» составляющую его поэзии :)
Сегодняшняя цитата выглядит слегка мрачноватой, но рукопись, из которой она взята, необычайно жива и увлекательна, думаю, вспомнить будет нетрудно:
«Поскольку я имею честь рассказывать вам о своих приключениях, вы, конечно, без труда сообразите, что я не умер от выпитой мною — как я полагал — отравы. Я только лишился чувств и не ведаю, как долго оставался в этом состоянии. Помню, однако, что снова проснулся под виселицей Лос Эрманос, но на сей раз я испытывал своеобразное удовлетворение, ибо, по крайней мере, был уверен, что ещё не умер. Кроме того я не находился уже между двумя висельниками: я лежал слева от них, а справа был какой-то человек, который не подавал признаков жизни, причем на шее у него темнела веревка»
Граф Ян Потоцкий, автор знаменитого «шкатулочного» романа «Рукопись, найденная в Сарагосе», из которого была взята вчерашняя цитата, - еще один пример автора, провалившегося в пространство собственной книги и ставшего в итоге просто еще одним собственным персонажем.
Вообще, когда я впервые прочитал роман, у меня было твердое убеждение, что книга написана моим современником-постмодернистом, и только поглядев на годы жизни Яна Потоцкого (1761-1815), а также на дату и место публикации части «Рукописи» (1805, Санкт-Петербург), я с удивлением вспомнил, что именно первое издание этой книги разыскивал когда-то А.С. Пушкин.
В среде русской аристократии начала 19-го века эта книга была очень популярна, несмотря на мизерность тиража: вскоре после казни декабристов, в 1828 году, П. А. Вяземский писал: "Как герой романа Потоцкого, который где бы ни был, что бы ни делал, а все просыпался под виселицами, так и я: о чем ни думаю, как ни развлекаюсь, а все прибивает меня невольно и неожиданно к пяти ужасным виселицам, которые для меня из всей России сделали страшное лобное место".
Судьба романа Потоцкого на Западе отличается еще большим своеобразием.
Трудно найти произведение, которое послужило бы источником для столь откровенного плагиата :)
Достаточно упомянуть Ш. Нодье, который спер "Историю Тибальда де ла Жакьера", не упомянув ни словом об источнике, Мориса Кузена (известного под псевдонимом Граф де Куршан), который спер парижское издание романа и стал его издавать под видом «Мемуаров Калиостро», Вашингтона Ирвинга (новелла «Мальтийский рыцарь», впрочем, возможно, он спер этот сюжет уже у Мориса Кузена)…
Всех этих плагиаторов можно понять:
уникальна и форма романа, которую для нынешнего поколения можно сравнить с пастью Чужого (из которой одна за другой выдвигаются новые челюсти), легко насчитать минимум шесть таких вложенных друг в друга слоев, большинство из которых перетекают друг в друга;
уникальна и пестрота персонажей, - сицилийские бандиты, корсары, контрабандисты, монахи, рыцари, ученые, купцы, нищие, арабские шейхи, дипломаты, солдаты, египетские жрецы и мексиканские касики, а также каббалисты, подвластные им духи, загадочные призраки, оборотни, сам дьявол;
уникален и этнографический диапазон книги, от Испании и Италии, Мальты и Туниса до Татарских степей, Египта, древней Греции и Иудеи, даже Мексики…
Уникален и свойственный книге своего рода параллелизм многих сюжетных ходов, разрушающий рационалистические объяснения персонажей. Одно и то же событие существует как минимум в двух измерениях: ловкая проделка, в духе «Декамерона», рассчитанная на обман простака мужа, оборачивается на следующей странице леденящей кровь дуэлью с призраком...
Для полноты картины добавлю уже привычные для нас детали: издана эта книга была анонимно, написана польским аристократом на французском языке, да и оригинал рукописи утерян безвозвратно.
Первая часть была опубликована в Петербурге, в количестве ста экземпляров, затем графу пришлось уехать сначала в Монголию, затем в Китай, в общем, роман был начат в Испании, а дописан «близ Китайской стены».
Опубликована «Рукопись» в полном виде была только на польском языке, спустя 32 года после смерти автора (в переводе Эдмунда Хоецкого, причём полный французский оригинал, который он использовал, так и не был обнаружен). Это единственный известный нам полный текст романа и, к сожалению, он был отретуширован переводчиком, заменившим эротические сцены постными описаниями, нередко с ущербом для здравого смысла…
Стоит ли добавлять, что автор такой книги не мог тривиально уйти из жизни!
Граф Потоцкий застрелился в своем имении собственноручно сделанной серебряной пулей (которую перед этим заставил освятил ксендза — «на случай, если Бог все-таки есть»).
В воспоминаниях П. Головиной, фрейлины императрицы Елизаветы Алексеевны есть краткое описание:
Вообще, когда я впервые прочитал роман, у меня было твердое убеждение, что книга написана моим современником-постмодернистом, и только поглядев на годы жизни Яна Потоцкого (1761-1815), а также на дату и место публикации части «Рукописи» (1805, Санкт-Петербург), я с удивлением вспомнил, что именно первое издание этой книги разыскивал когда-то А.С. Пушкин.
В среде русской аристократии начала 19-го века эта книга была очень популярна, несмотря на мизерность тиража: вскоре после казни декабристов, в 1828 году, П. А. Вяземский писал: "Как герой романа Потоцкого, который где бы ни был, что бы ни делал, а все просыпался под виселицами, так и я: о чем ни думаю, как ни развлекаюсь, а все прибивает меня невольно и неожиданно к пяти ужасным виселицам, которые для меня из всей России сделали страшное лобное место".
Судьба романа Потоцкого на Западе отличается еще большим своеобразием.
Трудно найти произведение, которое послужило бы источником для столь откровенного плагиата :)
Достаточно упомянуть Ш. Нодье, который спер "Историю Тибальда де ла Жакьера", не упомянув ни словом об источнике, Мориса Кузена (известного под псевдонимом Граф де Куршан), который спер парижское издание романа и стал его издавать под видом «Мемуаров Калиостро», Вашингтона Ирвинга (новелла «Мальтийский рыцарь», впрочем, возможно, он спер этот сюжет уже у Мориса Кузена)…
Всех этих плагиаторов можно понять:
уникальна и форма романа, которую для нынешнего поколения можно сравнить с пастью Чужого (из которой одна за другой выдвигаются новые челюсти), легко насчитать минимум шесть таких вложенных друг в друга слоев, большинство из которых перетекают друг в друга;
уникальна и пестрота персонажей, - сицилийские бандиты, корсары, контрабандисты, монахи, рыцари, ученые, купцы, нищие, арабские шейхи, дипломаты, солдаты, египетские жрецы и мексиканские касики, а также каббалисты, подвластные им духи, загадочные призраки, оборотни, сам дьявол;
уникален и этнографический диапазон книги, от Испании и Италии, Мальты и Туниса до Татарских степей, Египта, древней Греции и Иудеи, даже Мексики…
Уникален и свойственный книге своего рода параллелизм многих сюжетных ходов, разрушающий рационалистические объяснения персонажей. Одно и то же событие существует как минимум в двух измерениях: ловкая проделка, в духе «Декамерона», рассчитанная на обман простака мужа, оборачивается на следующей странице леденящей кровь дуэлью с призраком...
Для полноты картины добавлю уже привычные для нас детали: издана эта книга была анонимно, написана польским аристократом на французском языке, да и оригинал рукописи утерян безвозвратно.
Первая часть была опубликована в Петербурге, в количестве ста экземпляров, затем графу пришлось уехать сначала в Монголию, затем в Китай, в общем, роман был начат в Испании, а дописан «близ Китайской стены».
Опубликована «Рукопись» в полном виде была только на польском языке, спустя 32 года после смерти автора (в переводе Эдмунда Хоецкого, причём полный французский оригинал, который он использовал, так и не был обнаружен). Это единственный известный нам полный текст романа и, к сожалению, он был отретуширован переводчиком, заменившим эротические сцены постными описаниями, нередко с ущербом для здравого смысла…
Стоит ли добавлять, что автор такой книги не мог тривиально уйти из жизни!
Граф Потоцкий застрелился в своем имении собственноручно сделанной серебряной пулей (которую перед этим заставил освятил ксендза — «на случай, если Бог все-таки есть»).
В воспоминаниях П. Головиной, фрейлины императрицы Елизаветы Алексеевны есть краткое описание: