И настало время сегодняшней цитаты:

"Деревья — это стихи, что пишет земля на небе. Мы валим их и превращаем в бумагу, чтоб записать на ней свою пустоту"

Джебран Халиль Джебран - это полное имя этого автора.
Имя, под которым мы его знаем (как и у многих других авторов из нашего списка) несколько отличается: в Бостонской школе имя ливанского мальчика-эмигранта записали, «убрав ненужный повтор».
Получилось Халиль Джебран.
Все бы ничего, но в арабском языке полное имя записывается обычно как совокупность трех имен: собственное имя (вначале), затем имя отца, затем имя деда. Поэтому, убрав, как им показалось, лишний повтор, американские учителя сделали Джебрана Безымянным. Возможно, именно поэтому Джебран так и не принял американского гражданства, а последней его волей было, чтобы его прах был захоронен в Ливане.
Один из его переводчиков на русский (Зотиков) описывал это так: «родина не забыла его. Когда в июле 1931 года гроб с телом поэта на борту океанского лайнера прибыл в Бейрут, он был встречен с воинскими почестями верховным комиссаром тогдашней администрации Ливана и Сирии. После церковной службы похоронная процессия направилась в деревню Бшерри, расположенную в горах, в восьмидесяти километрах от Бейрута, где 48 лет назад родился Халиль Джебран.
По дороге к месту захоронения процессия вынуждена была останавливаться в каждой деревне, и старейшины читали гимны своему великому поэту. Только к вечеру гроб с телом Джебрана был доставлен в Бшерри и установлен на высокую платформу, украшенную флагами и ветками ливанского кедра. На деревенской площади, при большом скоплении местных жителей, интеллигенции из Бейрута, бедуинов, сопровождавших процессию в горах, прощальная церемония, по сообщениям газет, «была больше похожа не на похороны, а на триумф».
Джебран написал (как и многие другие авторы из нашего списка) по сути, одну книгу…
НО КАКУЮ!!!
Вообще, переводчикам этой книги трудно. И причина очень проста. Как писал сам автор: «Четыре года после написания я не отдавал рукопись своему издателю, потому что я хотел быть уверен, я хотел быть совершенно уверен, что каждое слово ее было лучшим из тех, что я должен был предложить».
Но в 1923 году, когда «Пророк» был впервые опубликован издательством Альфреда Кнопфа, никто и предположить не мог, что этому, написанному в непонятном жанре произведению, суждено было стать одной из самых продаваемых книг всех времен (в Америке, например, она долгое время стояла на втором месте после Библии в списках бестселлеров).
Но прошло девяносто с лишним лет, и "внекатегорийность" этой книги стала очевидной:
«Любите друг друга, но не превращайте любовь в цепи: Пусть лучше она будет волнующимся морем между берегами ваших душ. Наполняйте чаши друг другу, но не пейте из одной чаши. Давайте друг другу вкусить своего хлеба, но не ешьте от одного куска. Пойте, пляшите вместе и радуйтесь, но пусть каждый из вас будет одинок, как одиноки струны лютни, хотя от них исходит одна музыка. Отдавайте ваши сердца, но не во владение друг другу».

Лучший перевод на русский, на мой взгляд, это перевод Крачковского, сделанный в пятидесятых годах, но здесь уже начинается вкусовщина ;)

И опять закончим цитатой: «Очевидное — это то, чего никто не видит, пока кто-нибудь не выразит его наипростейшим способом»

Выбор следующей цитаты был очевидным, то есть наипростейшим ;)

«Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек»

Юрий Карлович Олеша, еще один ровесник прошлого века (он родился в 1899-м), в детстве говорил на польском языке. К счастью для русской литературы, его родители переехали в Одессу в 1902 году. А когда родители, в 1922-м году, эмигрировали в Польшу, русской литературе повезло еще один раз: Олеша влюбился в младшую из сестер Суок и не поехал вместе с ними ;)
Кстати, имя Суок не напоминает Вам что-то? Да, именно так была названа девочка из «Трех толстяков», и Серафима Суок была похожа на свой литературный прототип (несмотря на те гадости, которые о ней рассказывает Катаев в своем «Алмазном венце»).
Или это персонаж книги была похожа на нее? Все смешалось в этом удивительном фрагменте реальности, который просуществовал всего два года в Одессе (с 1920 по 1922), и в котором уже сложно отделить реально существовавших людей от персонажей литературных мемуаров, записных книжек, романов, стихов. Олеша, Ильф, Катаев, Кирсанов, Багрицкий, Бабель, Тарловский… много их собралось в этом удивительном месте в эти удивительные два года ;)
Роман «Зависть», из которого взята вчерашняя цитата, был написан и издан уже в Москве, пять лет спустя, и, по сути, больше ничего существенного для широкой публики Олеша не написал. Но «Зависти» с лихвой хватило бы, чтобы войти в наш заветный список и в историю мировой литературы.
Скажу больше: и «Трех толстяков» бы хватило!
К счастью, в третий уже раз, на протяжении этой заметки, русской литературе повезло: и в 1961-м году, спустя год после смерти Олеши, Виктор Шкловский, ставший к тому времени уже 4-м мужем той самой Симы Суок, нашел, обработал и издал первые выдержки из записной книжки Олеши под названием «Ни дня без строчки» (в журнале «Октябрь»). Полная версия под названием «Книга прощания» была опубликована только в 1999-м, по понятным причинам.
Прекрасно понимая, в какое время он живет, Олеша 30 лет «писал в стол», причем в буквальном смысле соблюдая принцип: «ни дня без строчки». По словам Юрия Карловича, эта «книга возникла в результате убеждения автора, что он должен писать... Хотя и не умеет писать так, как пишут остальные».
Но зато он умел писать так: «Когда он понял, что тяжело заболел и умирает, то понял он так же, как велик и разнообразен мир вещей, и как мало их осталось в его власти. С каждым днем количество вещей уменьшалось. Такая близкая вещь, как железнодорожный билет, уже стала для него невозвратимо далекой. Сперва количество вещей уменьшалось по периферии, далеко от него, - затем уменьшение стало приближаться все скорее к центру, к нему, к сердцу - во двор, в дом, в коридор, в комнату.  Сперва исчезновение вещей не вызывало в больном тоски.  Исчезли страны, Америка, возможность быть красивым или богатым, семья (он был холост)... К исчезновению этих вещей болезнь не имела никакого отношения: они ускользали по мере того, как он старел,- а настоящая боль пришла тогда, когда ему стало ясно, что и те вещи, которые постоянно двигались вровень с ним, также начинают удаляться от него. Так, в один день покинули его: улица, служба, почта, лошади. И тут стремительно пошло исчезновение рядом, под боком: уже ускользнул из власти его коридор,- и в самой комнате, на глазах у него прекратилось значение пальто, дверной задвижки, башмаков.
Он знал: смерть по дороге к нему уничтожает вещи».

Думаю, сегодняшняя цитата многим будет знакома, но мало кто вспомнит автора сразу…

Многие узнали знаменитую «Дилемму о дикобразах», но вспомнить, что эту притчу сочинил Артур Шопенгауэр, оказалось сложнее ;)
Рассказывать о авторе смысла особого нет: Шопенгауэр, он и в Африке Шопенгауэр, биографию «философа пессимизма», как его обозвал Рудольф Штайнер, нетрудно просмотреть при желании ;)
Но вот о книге, из которой взята цитата, есть смысл рассказать поподробнее.
Книга называется «Parerga und Paralipomena (отдельные, но систематически распределенные мысли о разного рода предметах)», и это, безусловно, книга, которая повлияла на весь двадцатый век, хотя не напрямую, а через своего рода ретрансляторов…
Одним из этих «ретрансляторов» которого настолько сильно поразил образ стада дикобразов, бредущих по ледяной, холодной равнине и жмущихся друг к другу, что он упомянул его в своей работе «Психология масс и анализ Я», был Зигмунд Фрейд. Есть у меня, скажем так, некоторое подозрение, что уже от «старины Фрейда» этот мем перекочевал в искусство двадцатого века, в том числе в кино.
Для поколения Телеграма, наверное, проще сослаться на 4-ю серию «Евангелиона», которая так и называется: «Hedgehog’s Dilemma» (ну да, дикобразы по ходу сократились до ежей).
Тем же, кто вырос в СССР, легче припомнить фильм Микаэляна «Влюблен по собственному желанию» ;)
Ну, а нам, в этом блоге, проще всего будет вспомнить рассказ Борхеса  «Deutsches requiem», главный герой которого читает Шопенгауэра: «Я перечитывал то место в первом томе «Parerga und Paralipomena», где сказано: все, что может приключиться с человеком от рождения до смерти, предрешено им самим. Поэтому всякое неведение – сознательное, всякая случайная встреча – свидание, всякое унижение – раскаяние, всякий крах – тайное торжество, всякая смерть – самоубийство. Ничто так не утешает, как мысль, будто наши несчастья добровольны; эта индивидуальная телеология обнаруживает в мире подспудный порядок и чудесно сближает нас с богами»
Наверное, полезно будет привести продолжение притчи (из второго тома  «Parerga und Paralipomena», в переводе Ю.И. Айхенвальда), это продолжение редко печатается в сборниках афоризмов ;)
«Так потребность в обществе, проистекающая из пустоты и монотонности личной внутренней жизни, толкает людей друг к другу; но их многочисленные отталкивающие свойства и невыносимые недостатки заставляют их расходиться. Средняя мера расстояния, которую они наконец находят как единственно возможную для совместного пребывания, это — вежливость и воспитанность нравов. Тому, кто не соблюдает должной меры в сближении, в Англии говорят: «keep your distance»! Хотя при таких условиях потребность во взаимном теплом участии удовлетворяется лишь очень несовершенно, зато не чувствуются и уколы игл.
— У кого же много собственной, внутренней теплоты, тот пусть лучше держится вдали от общества, чтобы не обременять ни себя, ни других»

Это его портрет работы Л. С. Руля. Здесь Артуру 29 лет,он живет в Дрездене, и внимательно изучает две темы: искусство и женщин ;)

И вот очередная цитата, которую вполне логично разместить именно после предыдущей в нашем пазле. Вспоминайте ;)

Морис Полидор Мари Бернар Метерлинк, на этот раз мы имеем дело с дипломированным юристом, поэтому будем аккуратно и осторожно формулировать свои домыслы на его счёт ;) Впрочем, родившись в семье преуспевающего бельгийского нотариуса, сложно было стать кем-то другим…
Надо сказать, что детство Мориса, несмотря на внешнее благополучие, отнюдь не было безоблачным: уже в 12 лет Морис был послан в колледж иезуитов и провел там «самое неприятное время своей жизни» (с 1874 по 1881 год).
Отец, мечтавший, чтобы сын «пошел по его стопам», настоял, чтобы Морис поступил на юридический факультет Гентского университета, и затем, окончив его, продолжил образование в Сорбонне.
В Париже Морис познакомился с известным тогда поэтом-символистом Вилье де Лилль-Аданом, который произвел на него огромное впечатление, в результате уже в 1886-м была опубликована его первая новелла. Вернувшись в Гент, он продолжил работать юристом, но все свободное время писал, печатаясь при этом во Франции, чтобы не вступать в открытый конфликт с отцом.
Свою первую пьесу «Принцессу Мален», он, тем не менее, издал в Брюсселе, заняв 250 франков у матери, тайком помогавшей ему. Штук пятнадцать книг было раскуплено, еще десяток – подарено друзьям и, казалось, на этом карьера нашего юриста в литературе кончится…
К счастью для литературы (бельгийской, в данном случае) Октаву Мирбо, весьма известному французскому романисту, попалась на глаза эта пьеса и произвела немалое впечатление.
Мирбо, в своей колонке в «Фигаро», заявил, что некто Морис Метерлинк создал «самое гениальное произведение нашего времени», а «пьеса его превосходит по красоте все, что есть самого прекрасного в Шекспире».
Чтобы понимать, кто такой Мирбо, достаточно, наверное, будет этой цитаты: «Октав Мирбо — величайший из современных французских писателей, наилучшим образом выражающий дух Франции этого столетия» (Л.Н. Толстой). Сложнее понять, почему Мирбо был до такой степени очарован первым опытом Метерлинка в драматургии, но, наверное, в этой связи стоит заметить, что Октав тоже учился в иезуитском коллеже (с 1859 по 1863 год).
И это ему тоже очень не понравилось (рекомендую впечатлительным натурам не читать его роман «Себастьян Рок», написанный по мотивам этого «обучения»).
В общем, после этих похвал, необходимость в том, чтобы скрывать от отца свои занятия литературой, отпала, и Морис пишет еще несколько символических пьес, которые нас не интересуют совершенно, а также, в 1901 году, создает «Жизнь пчел», одно из самых любопытных произведений двадцатого века.
В 1911-м году, кстати, Метерлинку дают нобелевскую премию (Шведская академия отвергла ради него уже в пятый раз Л.Н. Толстого, тоже бывшего в том году в числе номинантов).
Но вернемся к «Жизни пчел», к тому месту, где мы остановили вчерашнюю цитату:
«Но от этого не становится менее интересным уловить волю природы в ином, отличающемся от нашего, мире; по-видимому, эта воля обнаруживается вполне определенно в эволюции перепончатокрылых, которые после человека являются среди обитателей земного шара существами, наиболее одаренными интеллектом. Природа, видимо, стремится к улучшению рода, но она в то же время показывает, что не желает этого или не может этого достигнуть иначе, как в ущерб личной свободе, правам и счастью индивида.
По мере того как общество организуется и развивается, частная жизнь каждого из его членов суживается.
Везде, где замечается прогресс, он является результатом все более и более полного принесения личного интереса в жертву общему».
И еще одно место важно для нас, в самом конце первой части: «Нам поэтому очень трудно судить пчел, которых мы сами делаем безумными и разум которых не был вооружен, чтобы обнаруживать наши козни, точно так же, как и наш разум не вооружен, по-видимому, достаточно, чтобы разрушать козни высшего существа, в настоящее время неизвестного, но тем не менее возможного. Не зная ничего, что господствовало бы над нами, мы заключаем, что занимаем вершину жизни на нашей земле; но, в конце концов, это отнюдь не неоспоримо».

Вот и сегодняшняя цитата (но лучше не читать ее на ночь):

«В древних мифах, этрусских или персидских, гость - это мертвец. Идея посещения тесно сплетена с идеей отсутствия, со смертью какого-нибудь родственника. И вот является не тот, кого ждут, а конь, стучащий копытами в дверь. Невозможно и первое, и второе, однако простой потенциальности достаточно, чтобы образ ожил, стал весомым.
Тот, кого мы ждали, мертв, он, конечно же, не придет, но вот мы слышим удары конских копыт в дверь, и, хотя это тоже невероятно, из обеих невозможностей создается действительность: страх перед гонцом-конем, тем, кто переносит вести из одного мира в другой».

Так получилось, что о Хосе Лесаме Лиме я впервые услышал до опубликования первых его текстов на русском языке. Дело в том, что тогда моим вниманием безраздельно владел Хулио Кортасар, с которым нам еще предстоит встретиться в этом блоге.
В перечне благодарностей за помощь, который начерно сочиняет парижский писатель-авангардист Морелли, персонаж романа Кортасара «Игра в классики», Латинскую Америку представляют два имени: аргентинец Хорхе Луис Борхес и кубинец Хосе Лесама Лима. Естественно, я заинтересовался и словами Кортасара о том, что «читать Лесаму - труд тяжелый и как мало что другое выводящий читателя из себя».
И ответом Лесамы: «только трудное дает силу».
Все это изрядно подогрело мой энтузиазм и, вместе с моим университетским товарищем, я приехал в гости к замечательному филологу, социологу и переводчику Борису Владимировичу Дубину, как раз тогда готовившего к изданию небольшой томик «Избранных сочинений» (издательство Художественная литература, 1988 год). Спасибо Борису Владимировичу, он не пожалел своего времени на двух «юношей бледных со взором горящим».
Несколько текстов из этой, невышедшей еще в печать книги были проглочены мною за одну ночь. Привычка читать ночью, - чтобы утром передать бледные (десятая копирка) машинописные листочки следующему в очереди, - осталась у нашего поколения читателей еще с начала восьмидесятых ;)))
Главная проблема Лесамы в нашей стране, естественно, состояла в том, что он не просто опирается «на плечи гигантов», нет, он порхает у них над головами, как та бабочка, которой казалось, что она Лесама Лима.
То есть читать его невозможно без, как сказал бы Мандельштам, общей "упоминательной клавиатуры”, в которую, по словам Дубина, надо как минимум включить «Платона и Аристотеля, орфиков и гностиков, средневековую схоластику и агиографию, европейское и колониальное барокко, Данте и Вико, Монтеня и Декарта, Спинозу и Гете, Честертона, Джойса и Элиота, Рильке и Музиля, Пруста, Сен-Жона Перса и Леона Блуа», впрочем, ограничусь началом списка, пожалуй, идея понятна, речь идет о «собирателях смысла» ;)
В общем, если Вы читаете и любите Борхеса, то Хосе Лесама Лима – это Борхес в кубе, точнее, на Кубе (вспоминаем картину Пикассо для дополнительных коннотаций ;)
Свою башню из слоновой кости он строил из очень необычных для литератора «кирпичей», оперируя текстом не на уровне слова, а скорее на уровне «гностических пространств» или «регионов возможного» (ими могли быть в определенные «творческие эры» Япония и Китай, Египет и Индия, суфийский ислам и схоластическое католичество, Америка до-колумбовых времен и средневековая Европа).
Вчерашняя цитата – как раз из тех, машинописных копий…
Ну, а биография… Ну да, еще один юрист в нашем блоге ( он закончил юридический факультет Гаванского университета в 1938-м). Впрочем, отца он потерял еще в 8-летнем возрасте, поэтому никто не сопротивлялся его решению посвятить себя поэзии и строительству своего рода гиперпалимпсеста на пергаменте литературы, философии и религий всех времен и народов…
Понятно, что эзотерику и затворнику (всю жизнь он страдал от астмы) пришлось нелегко после прихода на Кубу новой власти. К счастью, к моменту победы Фиделя Кастро он уже был достаточно известным поэтом, поэтому почетный статус он сохранил, но попал в изоляцию, в частности, все его дневники и письма публиковались только за рубежом.
А там есть что почитать:
«Смерть заставляет нас наново зачинать всех.
Эта таящаяся в смерти бесконечная возможность, стоит сделать ее видимой, перекрывает гибельное пространство смерти.
Вневременность, иными словами, эдемово, райское начало дает нам силы представлять жизнь как бесконечную возможность, рождающуюся из смерти»