«Всем великим людям я бы откусил голову. И для меня выше Наполеона наша горничная Надя, такая кроткая, милая и изредка улыбающаяся».
Эта цитата из второго короба «Опавших листьев» Василия Васильевича Розанова тоже оказалась знакомой многим из нас ;)
Оно, может, и неудивительно: полное собрание «Опавших листьев», начиная с «Уединенного», было шикарно переиздано в начале двухтысячных (под редакцией и с комментариями В.Г. Сукача). В литературе не так много аналогов этого стиля: сходу вспоминается только «дзуйхицу» в японской литературе (Сэй-Сёнагон), «Фрагменты» Новалиса, «Мысли» Паскаля, с некоторой натяжкой «Опыты» Монтеня, "Дневник" Достоевского… в общем, «наш человек» ;)
А тридцать три года назад, чтобы прочитать Розанова, мне пришлось брать разрешение у недоумевающего декана нашего факультета на посещение отдела редких книг в Библиотеке имени В.И. Ленина… Впрочем, была особая прелесть в том, чтобы, сидя в отдельном зале НИОРК, читать в 1984-м году «листья» Розанова на распадающихся листках издания 1912-го года:
«А в революции — ничего для мечты. И вот, может, лишь оттого, что в ней — ничего для мечты, она не удастся. «Битой посуды будет много», но «нового здания не выстроится». Ибо строит тот один, кто способен к изнуряющей мечте; строит Микеланджело, Лeoнардо-да-Винчи: но революция всем им «покажет прозаический кукиш» и задушит еще в младенчестве, лет 11-13, когда у них вдруг окажется «своё на душе». «А, вы — гордецы: не хотите с нами смешиваться, делиться, откровенничать... Имеете какую-то свою душу, не общую душу... Коллектив, давший жизнь родителям вашим и вам, — ибо без коллектива они и вы подохли бы с голоду — теперь берёт свое назад. Умрите». И «новое здание», с чертами ослиного в себе, повалится в третьем-четвертом поколении».
Вообще, о Розанове невозможно рассказывать.
Его можно только читать: «…иногда кажется, что во мне происходит разложение литературы, самого существа ее. И, может быть, это есть мое мировое «emploi»
…ведь суть литературы не в вымысле же, а в потребности сказать сердце. И вот с этой точки я кончаю и кончил. И у меня мелькает странное чувство, что я последний писатель, с которым литература вообще прекратится, кроме хлама, который тоже прекратится скоро. Люди станут просто жить, считая смешным, и ненужным, и отвратительным литераторствовать».
Оно, может, и неудивительно: полное собрание «Опавших листьев», начиная с «Уединенного», было шикарно переиздано в начале двухтысячных (под редакцией и с комментариями В.Г. Сукача). В литературе не так много аналогов этого стиля: сходу вспоминается только «дзуйхицу» в японской литературе (Сэй-Сёнагон), «Фрагменты» Новалиса, «Мысли» Паскаля, с некоторой натяжкой «Опыты» Монтеня, "Дневник" Достоевского… в общем, «наш человек» ;)
А тридцать три года назад, чтобы прочитать Розанова, мне пришлось брать разрешение у недоумевающего декана нашего факультета на посещение отдела редких книг в Библиотеке имени В.И. Ленина… Впрочем, была особая прелесть в том, чтобы, сидя в отдельном зале НИОРК, читать в 1984-м году «листья» Розанова на распадающихся листках издания 1912-го года:
«А в революции — ничего для мечты. И вот, может, лишь оттого, что в ней — ничего для мечты, она не удастся. «Битой посуды будет много», но «нового здания не выстроится». Ибо строит тот один, кто способен к изнуряющей мечте; строит Микеланджело, Лeoнардо-да-Винчи: но революция всем им «покажет прозаический кукиш» и задушит еще в младенчестве, лет 11-13, когда у них вдруг окажется «своё на душе». «А, вы — гордецы: не хотите с нами смешиваться, делиться, откровенничать... Имеете какую-то свою душу, не общую душу... Коллектив, давший жизнь родителям вашим и вам, — ибо без коллектива они и вы подохли бы с голоду — теперь берёт свое назад. Умрите». И «новое здание», с чертами ослиного в себе, повалится в третьем-четвертом поколении».
Вообще, о Розанове невозможно рассказывать.
Его можно только читать: «…иногда кажется, что во мне происходит разложение литературы, самого существа ее. И, может быть, это есть мое мировое «emploi»
…ведь суть литературы не в вымысле же, а в потребности сказать сердце. И вот с этой точки я кончаю и кончил. И у меня мелькает странное чувство, что я последний писатель, с которым литература вообще прекратится, кроме хлама, который тоже прекратится скоро. Люди станут просто жить, считая смешным, и ненужным, и отвратительным литераторствовать».
«Было очень холодно; глядя в огонь, он вдруг увидел посреди наиболее жаркого пламени маленького зверька, вроде ящерицы, каковой резвился в этом наиболее сильном пламени. Сразу поняв, что это такое, он велел позвать мою сестренку и меня и, показав его нам, малышам, дал мне великую затрещину, от каковой я весьма отчаянно принялся плакать. Он, ласково меня успокоив, сказал мне так: «Сынок мой дорогой, я тебя бью не потому, чтобы ты сделал что-нибудь дурное, а только для того, чтобы ты запомнил, что эта вот ящерица, которую ты видишь в огне, это — саламандра, каковую еще никто не видел из тех, о ком доподлинно известно». И он меня поцеловал и дал мне несколько кватрино»
Итак, встречаем Бенвенуто Челлини. Жил с 1500 по 1571 год, практически ровесник века и очень яркий представитель эпохи возрождения.
Возможно, кто-то из Вас вспомнил «Асканио» (Александр Дюма), в котором описывается парижский период жизни Челлини (Асканио был его подмастерьем).
Если будете проездом в Париже, рекомендую взглянуть (в Лувре) на самое интересное произведение Челлини этого периода: бронзовый рельеф «Нимфа Фонтенбло», которую Челлини делал для Франциска Первого, точнее, для галереи замка Фонтенбло.
«Затем всю эту работу я заключил в продолговатый четырехугольник.... Над сказанным четвероугольником я сделал саламандру, собственную эмблему короля, со многими изящнейшими другими украшениями под стать сказанной работе, каковая явствовала быть ионического строя».
Говорят, король очень гордился этой галереей и водил туда только избранных гостей.
Изображение золотой саламандры в огне с девизом «питаю и уничтожаю» там было расположено везде: на стенах, на гобеленах, на мебели ;)
Книга же, из которой взята вчерашняя цитата, называется «Жизнь Бенвенуто Челлини, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции», и эта одна из самых необычных книг шестнадцатого века, при всей ее внешней простоте и кажущейся наивности.
На мой взгляд, в этой книге довольно много мистификаций, которые были простодушно восприняты и современниками, и потомками, вплоть до наших дней ;)
Даже рукопись книги вела крайне таинственную жизнь: она то пропадала, то появлялась, в итоге книга была опубликована только в 1728 году в Неаполе, на основе плохо сделанной копии, и сразу вызвала всеобщий интерес. Сама же рукопись была найдена только в 1805 году. Если верить автору, то основным занятием в его жизни были драки с ювелирами (как минимум двух он все-таки убил) и ссоры с власть имущими, которые обычно заканчивались заключением под стражу и побегом ;)
Собственно, и автобиография была надиктована мастером своему 14-летнему секретарю, когда Челлини отбывал домашний арест после очередной драки с очередным ювелиром. Поскольку в момент драки ему было уже 56 лет, можно только позавидовать могучему здоровью и неукротимому темпераменту этого итальянца.
Впрочем, самым интересным в этой книге мне представляется подробное описание различных эзотерических практик Возрождения, в которых принимал участие Челлини. Орфическая магия, магия талисманов, симпатическая магия, спиритические ритуалы, в общем, - все то, что мы так любим во флорентийском неоплатонизме;)
Возможно, кто-то из Вас вспомнил «Асканио» (Александр Дюма), в котором описывается парижский период жизни Челлини (Асканио был его подмастерьем).
Если будете проездом в Париже, рекомендую взглянуть (в Лувре) на самое интересное произведение Челлини этого периода: бронзовый рельеф «Нимфа Фонтенбло», которую Челлини делал для Франциска Первого, точнее, для галереи замка Фонтенбло.
«Затем всю эту работу я заключил в продолговатый четырехугольник.... Над сказанным четвероугольником я сделал саламандру, собственную эмблему короля, со многими изящнейшими другими украшениями под стать сказанной работе, каковая явствовала быть ионического строя».
Говорят, король очень гордился этой галереей и водил туда только избранных гостей.
Изображение золотой саламандры в огне с девизом «питаю и уничтожаю» там было расположено везде: на стенах, на гобеленах, на мебели ;)
Книга же, из которой взята вчерашняя цитата, называется «Жизнь Бенвенуто Челлини, сына маэстро Джованни Челлини, флорентийца, написанная им самим во Флоренции», и эта одна из самых необычных книг шестнадцатого века, при всей ее внешней простоте и кажущейся наивности.
На мой взгляд, в этой книге довольно много мистификаций, которые были простодушно восприняты и современниками, и потомками, вплоть до наших дней ;)
Даже рукопись книги вела крайне таинственную жизнь: она то пропадала, то появлялась, в итоге книга была опубликована только в 1728 году в Неаполе, на основе плохо сделанной копии, и сразу вызвала всеобщий интерес. Сама же рукопись была найдена только в 1805 году. Если верить автору, то основным занятием в его жизни были драки с ювелирами (как минимум двух он все-таки убил) и ссоры с власть имущими, которые обычно заканчивались заключением под стражу и побегом ;)
Собственно, и автобиография была надиктована мастером своему 14-летнему секретарю, когда Челлини отбывал домашний арест после очередной драки с очередным ювелиром. Поскольку в момент драки ему было уже 56 лет, можно только позавидовать могучему здоровью и неукротимому темпераменту этого итальянца.
Впрочем, самым интересным в этой книге мне представляется подробное описание различных эзотерических практик Возрождения, в которых принимал участие Челлини. Орфическая магия, магия талисманов, симпатическая магия, спиритические ритуалы, в общем, - все то, что мы так любим во флорентийском неоплатонизме;)
«В саду где привиденья ждут
Чтоб день угас изнемогая
Раздевшись догола нагая
Глядится Арлекина в пруд»
Чтоб день угас изнемогая
Раздевшись догола нагая
Глядится Арлекина в пруд»
Вильгельм Альберт Владимир Александр Аполлинарий Вонж-Костровицкий.
Это и есть настоящее имя Гийома Аполлинера, и это знают многие.
А вот знаете ли Вы, что в возрасте одного месяца ребенку во время крещения дали временное имя Джульемо Альберто Дульчини?
Но все именно так и было… Мама Вильгельма, предположительно, была обедневшей польской дворянкой, чрезвычайно удачно игравшей в казино (поэтому все детство Вильгельм и Альбер провели в Монако), а вот с папой были полные непонятки…
Аполлинер нередко и сам мистифицировал обстоятельства своего происхождения. Иногда он рассказывал, что отцом его был папа римский Лев XIII или кардинал римской курии, порой сетовал на отца-еврея (имея в виду еврейского внука Наполеона Бонапарта), а порой намекал, что настоящий его отец – князь Монако Гримальди.
Возможно, конечно, что отцом поэта был всего-навсего итальянский офицер Франческо Флуджи д’Аспермонт, однако версия, что Вильгельм был правнуком Наполеона, мне нравится больше.
Кстати, когда я пишу о «предположительной маме», я ни разу не шучу ;)
Мама объявилась только спустя два с лишним месяца после рождения сына, 2 ноября 1880 года, когда его уже практически усыновила другая семья, просто подобравшая найденного младенца на улице. Потом, кстати, та же история повторилась с младшим братом Вильгельма, Альбером, он был брошен на улице, а затем возвращен в «лоно семьи» ;)
В нынешнее время Вильгельм считается французским поэтом, хотя французское гражданство он получил только за два года до смерти, в 1916-м, и жил долгое время в Париже как иностранец: с российским и итальянским паспортами. С таким же успехом мы можем считать его русским поэтом, писавшем на французском языке, тем более, что по продолжительности жизни и по фантасмагоричности биографии он встает в ряд наших великих поэтов Серебряного века как влитой!
Хотя сам он болезненно переживал отсутствие французского гражданства, и не в последнюю очередь из-за этого был большим патриотом Франции…
Естественно, творческий путь он начал с мистификации: сначала Вильгельм придумал псевдоним Макабр, что означало «мрачный», позже он и вовсе подписывался женским именем, некой Луизой Лаланн. Между прочим, творчество последней вскоре стало достаточно известным в стране, а её стихи пользовались огромной популярностью…
Любопытно, кстати, сравнить эту мистификацию Аполлинера с историей Черубины де Габриак в Санкт-Петербурге в том же 1909 году ;)
В дальнейшем, однако, Вильгельму наскучила эта игра и он окончательно определился с именем: Гийом Аполлинер.
Надо сказать пару слов о Мари Лорансен, которой посвящено это стихотворение. Они познакомились с легкой руки Пикассо в 1907 году и пробыли вместе пять лет… Мари выдвигала к Гийому полушутливые и в то же время довольно жесткие требования. Например, приказывала, чтобы он стал великим бессмертным поэтом.
К сожалению, известная история с похищением из Лувра Джоконды (22 августа 1911 года), в котором обвинили Аполлинера, привела к окончательной потере и любимой женщины, и друга (Пабло Пикассо). А жаль. Все-таки время «Триумвирата», как называли современники троицу из Аполлинера, Пикассо и Макса Жакоба, особенно то время, когда они жили на Монпарнасе, в знаменитом «Улье», - это поистине была «belle époque», «прекрасная эпоха», время, когда эти трое практически заложили основы всевозможных «измов» двадцатого века, от кубизма и сюрреализма до орфизма и дадаизма ;)
Но вернемся к цитате, с которой все началось.
Это стихотворение заслуживает того, чтобы мы процитировали и его концовку, в том же великолепном переводе Б. Лившица:
«И между тем как ловкий малый
Играет сорванной звездой
Повешенный под хриплый вой
Ногами мерно бьет в цимбалы
Слепой баюкает дитя
Проходит лань тропой росистой
И наблюдает карл грустя
Рост арлекина трисмегиста»
Это и есть настоящее имя Гийома Аполлинера, и это знают многие.
А вот знаете ли Вы, что в возрасте одного месяца ребенку во время крещения дали временное имя Джульемо Альберто Дульчини?
Но все именно так и было… Мама Вильгельма, предположительно, была обедневшей польской дворянкой, чрезвычайно удачно игравшей в казино (поэтому все детство Вильгельм и Альбер провели в Монако), а вот с папой были полные непонятки…
Аполлинер нередко и сам мистифицировал обстоятельства своего происхождения. Иногда он рассказывал, что отцом его был папа римский Лев XIII или кардинал римской курии, порой сетовал на отца-еврея (имея в виду еврейского внука Наполеона Бонапарта), а порой намекал, что настоящий его отец – князь Монако Гримальди.
Возможно, конечно, что отцом поэта был всего-навсего итальянский офицер Франческо Флуджи д’Аспермонт, однако версия, что Вильгельм был правнуком Наполеона, мне нравится больше.
Кстати, когда я пишу о «предположительной маме», я ни разу не шучу ;)
Мама объявилась только спустя два с лишним месяца после рождения сына, 2 ноября 1880 года, когда его уже практически усыновила другая семья, просто подобравшая найденного младенца на улице. Потом, кстати, та же история повторилась с младшим братом Вильгельма, Альбером, он был брошен на улице, а затем возвращен в «лоно семьи» ;)
В нынешнее время Вильгельм считается французским поэтом, хотя французское гражданство он получил только за два года до смерти, в 1916-м, и жил долгое время в Париже как иностранец: с российским и итальянским паспортами. С таким же успехом мы можем считать его русским поэтом, писавшем на французском языке, тем более, что по продолжительности жизни и по фантасмагоричности биографии он встает в ряд наших великих поэтов Серебряного века как влитой!
Хотя сам он болезненно переживал отсутствие французского гражданства, и не в последнюю очередь из-за этого был большим патриотом Франции…
Естественно, творческий путь он начал с мистификации: сначала Вильгельм придумал псевдоним Макабр, что означало «мрачный», позже он и вовсе подписывался женским именем, некой Луизой Лаланн. Между прочим, творчество последней вскоре стало достаточно известным в стране, а её стихи пользовались огромной популярностью…
Любопытно, кстати, сравнить эту мистификацию Аполлинера с историей Черубины де Габриак в Санкт-Петербурге в том же 1909 году ;)
В дальнейшем, однако, Вильгельму наскучила эта игра и он окончательно определился с именем: Гийом Аполлинер.
Надо сказать пару слов о Мари Лорансен, которой посвящено это стихотворение. Они познакомились с легкой руки Пикассо в 1907 году и пробыли вместе пять лет… Мари выдвигала к Гийому полушутливые и в то же время довольно жесткие требования. Например, приказывала, чтобы он стал великим бессмертным поэтом.
К сожалению, известная история с похищением из Лувра Джоконды (22 августа 1911 года), в котором обвинили Аполлинера, привела к окончательной потере и любимой женщины, и друга (Пабло Пикассо). А жаль. Все-таки время «Триумвирата», как называли современники троицу из Аполлинера, Пикассо и Макса Жакоба, особенно то время, когда они жили на Монпарнасе, в знаменитом «Улье», - это поистине была «belle époque», «прекрасная эпоха», время, когда эти трое практически заложили основы всевозможных «измов» двадцатого века, от кубизма и сюрреализма до орфизма и дадаизма ;)
Но вернемся к цитате, с которой все началось.
Это стихотворение заслуживает того, чтобы мы процитировали и его концовку, в том же великолепном переводе Б. Лившица:
«И между тем как ловкий малый
Играет сорванной звездой
Повешенный под хриплый вой
Ногами мерно бьет в цимбалы
Слепой баюкает дитя
Проходит лань тропой росистой
И наблюдает карл грустя
Рост арлекина трисмегиста»
Вместо фотографии, пожалуй, сегодня будет портрет, точнее, профиль Аполлинера под названием «Человек-мишень»,
нарисованный Джорджо де Кирико за несколько лет до того, как в отмеченное кружком место на виске Гийома попадет осколок снаряда.
нарисованный Джорджо де Кирико за несколько лет до того, как в отмеченное кружком место на виске Гийома попадет осколок снаряда.
«Время тянется и тянется,
люди смерти не хотят,
с тихим смехом: "Навсегданьица!"
никударики летят»
люди смерти не хотят,
с тихим смехом: "Навсегданьица!"
никударики летят»
Семён Исаакович Кортчик, которого большинство из нас знает под фамилией Кирсанов, написал свою первую автобиографию в 1947 году.
Согласно ней, он родился в Одессе, 18 сентября 1906 года (неделю назад можно было отпраздновать 111 лет со дня рождения), в семье одесского портного Исаака Кортчика, и, как утверждал позднее его сын, Владимир Кирсанов, был бы прекрасным закройщиком, если бы его не угораздило стать поэтом ;) Думаю, что именно родители передали ему те навыки выживания, которые позволили ему прожить невероятные для футуристической «виноградной грозди» поэтов 66 лет. В той же автобиографии он пишет, что еще школьником «исповедовал Хлебникова и словотворчество», а в 16 лет организовал Одесскую ассоциацию футуристов и придумал себе псевдоним «Корсемов» (понятно, по какому принципу).
Впрочем, «Корсемов» быстро превратился в «Кирсанов».
Ему повезло получить покровительство Владимира Владимировича, причину которого злые языки объясняли тем, что высокому Маяковскому нравилось выступать на фоне невысокого Кирсанова. По факту Кирсанов длительное время мимикрировал под ученика и продолжателя дела В.В. Маяковского.
Помню, когда праздновали столетие со дня рождения Кирсанова, на телеканале Культура был выпущен фильм, посвященный Кирсанову. И в этом фильме Марк Розовский довольно точно сформулировал, что «советизируя» себя в духе Маяковского, Кирсанов всегда оставался мастером и эстетом, выросшим из культуры Серебряного века. В 1934 году Кирсанов и его жена переехали в дом недалеко от Гоголевского бульвара. Это была надстройка на крыше дома, почти мансарда ;)
Соседом Кирсанова был Осип Мандельштам. У них были очень хорошие отношения, и частенько они читали друг другу свои стихи на плоской крыше здания…
В свою «поэму о Роботе» (1933 год) Кирсанов включил начало одного из стихотворений Мандельштама: «Слабый ток ударит в слово "день" - и выскакивает рифма "тень", электроны тронут слово "плит" и выскакивает рифма "спит". А слова остальные проходят сквозь нитки стальные, и на бумаге строчек линийка - автоматическая лирика: Сегодня дурной день, кузнечиков хор спит, и сумрачных скал сень мрачней гробовых плит». Вообще, крайне актуальная поэма, крайне рекомендую перечитать ее, особенно тем, кто с интересом в свое время прочитал «Снафф» Пелевина. В мае 1934 года Мандельштам был арестован и отправлен в ссылку. В момент ареста в квартире Мандельштама была в гостях Анна Ахматова, написавшая позднее, что «когда арестовывали Мандельштама, за стеной у Кирсанова играла гавайская гитара». Этот эпизод (особенно в изложении Галича) сильно сказался на репутации поэта, но вполне укладывается в ту же тактику мимикрии Семена Исааковича, которая помогла ему выжить и в тридцатых, и во время войны, и в послевоенные годы.
Добавлю еще один прелестный фрагмент из этой тактики: в 1939-1940 годах Кирсанов опубликовал «Поэму поэтов», куда вошли стихи придуманных им авторов.
«Когда Кирсанову показалось, что молодых поэтов мало, он их выдумывал. Так была создана, а сказать точнее, изобретена „Поэма поэтов“ — редкостная в литературе вещь…» (Б. Слуцкий). В общем, надо признать, эта тактика сделала его советским писателем, благополучным во всех отношениях. Даже Сталинскую премию получил. Но постоянная необходимость наступать на горло собственному поэтическому дару привела Кирсанова к трагичному исходу: карценоме, раку горла.
Диагноз был поставлен в 1963-м и в течение десяти лет умирания, следовавших за постановкой диагноза, можно наблюдать, как с поэта, словно шелуха, стирались за ненадобностью маски, спасавшие Кирсанова в двадцатых, тридцатых, сороковых и пятидесятых годах.
И как писались стихи, сделавшие его великим поэтом Серебряного века спустя пятьдесят лет после того, как кончился Серебряный век. Собственно, вчерашняя цитата как раз из этого периода.
Тем, кому нравятся калиграммы Аполлинера, рекомендую найти и прочитать «Ад» Кирсанова, написанный им в последние годы жизни.
Но сам Кирсанов закончил бы сегодняшний пост так: «Смерти больше нет! родился кузнечик»
Согласно ней, он родился в Одессе, 18 сентября 1906 года (неделю назад можно было отпраздновать 111 лет со дня рождения), в семье одесского портного Исаака Кортчика, и, как утверждал позднее его сын, Владимир Кирсанов, был бы прекрасным закройщиком, если бы его не угораздило стать поэтом ;) Думаю, что именно родители передали ему те навыки выживания, которые позволили ему прожить невероятные для футуристической «виноградной грозди» поэтов 66 лет. В той же автобиографии он пишет, что еще школьником «исповедовал Хлебникова и словотворчество», а в 16 лет организовал Одесскую ассоциацию футуристов и придумал себе псевдоним «Корсемов» (понятно, по какому принципу).
Впрочем, «Корсемов» быстро превратился в «Кирсанов».
Ему повезло получить покровительство Владимира Владимировича, причину которого злые языки объясняли тем, что высокому Маяковскому нравилось выступать на фоне невысокого Кирсанова. По факту Кирсанов длительное время мимикрировал под ученика и продолжателя дела В.В. Маяковского.
Помню, когда праздновали столетие со дня рождения Кирсанова, на телеканале Культура был выпущен фильм, посвященный Кирсанову. И в этом фильме Марк Розовский довольно точно сформулировал, что «советизируя» себя в духе Маяковского, Кирсанов всегда оставался мастером и эстетом, выросшим из культуры Серебряного века. В 1934 году Кирсанов и его жена переехали в дом недалеко от Гоголевского бульвара. Это была надстройка на крыше дома, почти мансарда ;)
Соседом Кирсанова был Осип Мандельштам. У них были очень хорошие отношения, и частенько они читали друг другу свои стихи на плоской крыше здания…
В свою «поэму о Роботе» (1933 год) Кирсанов включил начало одного из стихотворений Мандельштама: «Слабый ток ударит в слово "день" - и выскакивает рифма "тень", электроны тронут слово "плит" и выскакивает рифма "спит". А слова остальные проходят сквозь нитки стальные, и на бумаге строчек линийка - автоматическая лирика: Сегодня дурной день, кузнечиков хор спит, и сумрачных скал сень мрачней гробовых плит». Вообще, крайне актуальная поэма, крайне рекомендую перечитать ее, особенно тем, кто с интересом в свое время прочитал «Снафф» Пелевина. В мае 1934 года Мандельштам был арестован и отправлен в ссылку. В момент ареста в квартире Мандельштама была в гостях Анна Ахматова, написавшая позднее, что «когда арестовывали Мандельштама, за стеной у Кирсанова играла гавайская гитара». Этот эпизод (особенно в изложении Галича) сильно сказался на репутации поэта, но вполне укладывается в ту же тактику мимикрии Семена Исааковича, которая помогла ему выжить и в тридцатых, и во время войны, и в послевоенные годы.
Добавлю еще один прелестный фрагмент из этой тактики: в 1939-1940 годах Кирсанов опубликовал «Поэму поэтов», куда вошли стихи придуманных им авторов.
«Когда Кирсанову показалось, что молодых поэтов мало, он их выдумывал. Так была создана, а сказать точнее, изобретена „Поэма поэтов“ — редкостная в литературе вещь…» (Б. Слуцкий). В общем, надо признать, эта тактика сделала его советским писателем, благополучным во всех отношениях. Даже Сталинскую премию получил. Но постоянная необходимость наступать на горло собственному поэтическому дару привела Кирсанова к трагичному исходу: карценоме, раку горла.
Диагноз был поставлен в 1963-м и в течение десяти лет умирания, следовавших за постановкой диагноза, можно наблюдать, как с поэта, словно шелуха, стирались за ненадобностью маски, спасавшие Кирсанова в двадцатых, тридцатых, сороковых и пятидесятых годах.
И как писались стихи, сделавшие его великим поэтом Серебряного века спустя пятьдесят лет после того, как кончился Серебряный век. Собственно, вчерашняя цитата как раз из этого периода.
Тем, кому нравятся калиграммы Аполлинера, рекомендую найти и прочитать «Ад» Кирсанова, написанный им в последние годы жизни.
Но сам Кирсанов закончил бы сегодняшний пост так: «Смерти больше нет! родился кузнечик»
«Днем и ночью да будешь ты весел,
Праздник справляй ежедневно,
Днем и ночью играй и пляши ты!
Светлы да будут твои одежды,
Волосы чисты, водой омывайся,
Гляди, как дитя твою руку держит,
Своими объятьями радуй подругу —
Только в этом дело человека!»
Праздник справляй ежедневно,
Днем и ночью играй и пляши ты!
Светлы да будут твои одежды,
Волосы чисты, водой омывайся,
Гляди, как дитя твою руку держит,
Своими объятьями радуй подругу —
Только в этом дело человека!»
В этот раз цитата вызвала неожиданные затруднения, возможно, потому что я воспроизвел ее не полностью, или из-за того, что выбрал не самый распространенный перевод Игоря Михайловича Дьяконова, который был опубликован в 1961-м году…
Если честно, мне этот перевод нравится больше других, -- в первую очередь количеством и качеством подробных комментариев ;)))
Кстати, пять лет назад перевод Дьяконова был переиздан с рядом существенных добавлений, единственно, - не вошли недавно обнаруженные 20 строчек (их обнаружили только в 2015-м). Исправляю свою ошибку и даю вчерашнюю цитату полностью в великолепном переводе Николая Степановича Гумилева.
Думаю, теперь точно не будет ни малейших затруднений ;)
«Но для чего, Гильгамеш, ты столько бродишь?
Бессмертья, которого хочешь, ты не отыщешь!
Когда род людской создавали боги,
Смерть они приказали роду людскому
И в своих руках жизнь сохранили. Ты, Гильгамеш, наполняй свой желудок,
Забавляйся ты и днем, и ночью, Каждый день устраивай праздник,
Каждый день будь доволен и весел,
Пусть твои одеяния будут пышны, Голова умащена, омыто тело, Любуйся ребенком, твою хватающим руку,
Пусть к твоей груди припадет супруга!»
Да, это «Эпос о Гильгамеше», один из самых древних текстов в истории человечества, и со времени написания этих клинописных табличек прошло почти четыре тысячи лет.
Автор, к сожалению, не пожелал сообщить свое имя благодарным потомкам, но, скорее всего, это был гений масштаба Гомера, просто за тысячу лет до Гомера… во всяком случае, мне нравится так думать ;)
Особенно нас интересует та часть эпоса, в которой излагается путешествие Гильгамеша в поисках бессмертия, этот архетипический текст потом всплывает во многих книгах класса эквивалентности Библии. Например, вчерашняя цитата, - это практически точное совпадение с отрывком из книгой Экклезиаста (9:7-10).
Обратите внимание на орфические мотивы: Гильгамеш спускается в царство мертвых за своим другом, но не может вывести его оттуда (из-за недостатка осознанности), Гильгамеш добывает из моря «цветок вечной жизни», по описанию весьма похожий на актинию. Увы, но донести до родного Урука и воспользоваться этим "средством Макропулоса" герой не успевает, так как растение похищает змей…
Возможно, именно этот змей, спустя тысячу лет, предложит яблоко Еве ;)))
Если честно, мне этот перевод нравится больше других, -- в первую очередь количеством и качеством подробных комментариев ;)))
Кстати, пять лет назад перевод Дьяконова был переиздан с рядом существенных добавлений, единственно, - не вошли недавно обнаруженные 20 строчек (их обнаружили только в 2015-м). Исправляю свою ошибку и даю вчерашнюю цитату полностью в великолепном переводе Николая Степановича Гумилева.
Думаю, теперь точно не будет ни малейших затруднений ;)
«Но для чего, Гильгамеш, ты столько бродишь?
Бессмертья, которого хочешь, ты не отыщешь!
Когда род людской создавали боги,
Смерть они приказали роду людскому
И в своих руках жизнь сохранили. Ты, Гильгамеш, наполняй свой желудок,
Забавляйся ты и днем, и ночью, Каждый день устраивай праздник,
Каждый день будь доволен и весел,
Пусть твои одеяния будут пышны, Голова умащена, омыто тело, Любуйся ребенком, твою хватающим руку,
Пусть к твоей груди припадет супруга!»
Да, это «Эпос о Гильгамеше», один из самых древних текстов в истории человечества, и со времени написания этих клинописных табличек прошло почти четыре тысячи лет.
Автор, к сожалению, не пожелал сообщить свое имя благодарным потомкам, но, скорее всего, это был гений масштаба Гомера, просто за тысячу лет до Гомера… во всяком случае, мне нравится так думать ;)
Особенно нас интересует та часть эпоса, в которой излагается путешествие Гильгамеша в поисках бессмертия, этот архетипический текст потом всплывает во многих книгах класса эквивалентности Библии. Например, вчерашняя цитата, - это практически точное совпадение с отрывком из книгой Экклезиаста (9:7-10).
Обратите внимание на орфические мотивы: Гильгамеш спускается в царство мертвых за своим другом, но не может вывести его оттуда (из-за недостатка осознанности), Гильгамеш добывает из моря «цветок вечной жизни», по описанию весьма похожий на актинию. Увы, но донести до родного Урука и воспользоваться этим "средством Макропулоса" герой не успевает, так как растение похищает змей…
Возможно, именно этот змей, спустя тысячу лет, предложит яблоко Еве ;)))
За неимением изображения автора эпоса, на этот раз ограничимся изображением прототипа героя, пятого правителя шумерского города Урука, имя которого примерно звучит как Бильга-мес (Предок героя)