Клод Адриан Гельвеций, автор этой цитаты, располагался бы на втором месте после апостола Левия Матфея, если бы кому-нибудь пришло бы в голову составить рейтинг самых известных мытарей ;)
Двенадцать лет, проведенные в звании генерального откупщика (два срока по 6 лет), сделали его весьма состоятельным человеком уже к 36-ти годам, когда он вышел в отставку, — со своим особняком на улице Сен-Анн в Париже и отличным поместьем в департаменте Орн.
Казалось бы, что человеку еще надо?
"Хороший дом, хорошая жена (Анна Катрин), — что еще надо человеку, чтобы встретить старость"
Тем не менее именно он стал одним из идеологов французской революции, именно в его особняке встречались Вольтер и энциклопедисты, именно его книга «Об уме» вызвала столь бурную реакцию Церкви, что ее осудили (последовательно) папа Климент XIII, парижский парламент и теологический факультет Сорбонны. Кстати, книгу не только предали анафеме, но и торжественно сожгли.
Будучи воспитанником иезуитов, Клод, конечно отрекся от книги, а следующую, «О человеке» завещал издать только после своей смерти.
Вот еще одна его цитата, которая нам пригодится: «Среди книг, как и среди людей, можно попасть в хорошее и в дурное общество»
Двенадцать лет, проведенные в звании генерального откупщика (два срока по 6 лет), сделали его весьма состоятельным человеком уже к 36-ти годам, когда он вышел в отставку, — со своим особняком на улице Сен-Анн в Париже и отличным поместьем в департаменте Орн.
Казалось бы, что человеку еще надо?
"Хороший дом, хорошая жена (Анна Катрин), — что еще надо человеку, чтобы встретить старость"
Тем не менее именно он стал одним из идеологов французской революции, именно в его особняке встречались Вольтер и энциклопедисты, именно его книга «Об уме» вызвала столь бурную реакцию Церкви, что ее осудили (последовательно) папа Климент XIII, парижский парламент и теологический факультет Сорбонны. Кстати, книгу не только предали анафеме, но и торжественно сожгли.
Будучи воспитанником иезуитов, Клод, конечно отрекся от книги, а следующую, «О человеке» завещал издать только после своей смерти.
Вот еще одна его цитата, которая нам пригодится: «Среди книг, как и среди людей, можно попасть в хорошее и в дурное общество»
Томас Стернз Элиот. «Полые люди» Цитировались последние две строчки поэмы… впрочем, если бы я привел вчера последние четыре строчки, вряд ли угадать было бы легче ;)
Эта поэма была опубликована в 1925 году, когда Элиоту уже было 37. Для того, чтобы Элиот смог стать величайшим из живущих англоязычных поэтов, ему оказалось достаточно пережить Йейтса, который, напомню, умер в 1939-м году. Здесь надо заметить, что в России поэт, который сумел прожить 76 лет, воспринимается как своего рода оксюморон, подозрительная личность. Из русских поэтов (не детских) вспоминается разве что Пастернак, но и он не дотянул до столь почтенного возраста. Во многом из-за этого, начав знакомство с Элиотом с «Бесплодных земель» в не самом удачном переводе 1971-го года, я долгое время относился к нему как к еще одному профессору английской литературы, мелкому эпигону Данте, получившему Нобелевку в 1948-м чуть ли не по итогам Второй мировой ;) Но когда я прочитал «Полых людей», я начал понимать, что Томас Элиот вполне самостоятельная фигура, более того, стала складываться своего рода «линия передачи» из Данте, Джона Донна, Элиота и Бродского, которая помогла попасть в нашу реальность частицам очень редкого знания… Окончательно с «аномальным для поэта» возрастом Элиота меня примирил тот факт, что в молодости он женился на балерине, а в 68 лет – на своей секретарше ;) Попробуем еще раз прислушаться к Элиоту: «Только те, кто рискуют зайти слишком далеко, способны выяснить, как далеко они могут зайти»
Эта поэма была опубликована в 1925 году, когда Элиоту уже было 37. Для того, чтобы Элиот смог стать величайшим из живущих англоязычных поэтов, ему оказалось достаточно пережить Йейтса, который, напомню, умер в 1939-м году. Здесь надо заметить, что в России поэт, который сумел прожить 76 лет, воспринимается как своего рода оксюморон, подозрительная личность. Из русских поэтов (не детских) вспоминается разве что Пастернак, но и он не дотянул до столь почтенного возраста. Во многом из-за этого, начав знакомство с Элиотом с «Бесплодных земель» в не самом удачном переводе 1971-го года, я долгое время относился к нему как к еще одному профессору английской литературы, мелкому эпигону Данте, получившему Нобелевку в 1948-м чуть ли не по итогам Второй мировой ;) Но когда я прочитал «Полых людей», я начал понимать, что Томас Элиот вполне самостоятельная фигура, более того, стала складываться своего рода «линия передачи» из Данте, Джона Донна, Элиота и Бродского, которая помогла попасть в нашу реальность частицам очень редкого знания… Окончательно с «аномальным для поэта» возрастом Элиота меня примирил тот факт, что в молодости он женился на балерине, а в 68 лет – на своей секретарше ;) Попробуем еще раз прислушаться к Элиоту: «Только те, кто рискуют зайти слишком далеко, способны выяснить, как далеко они могут зайти»
«истины, не сталкивающиеся с человеческой выгодой и с человеческими удовольствиями, приветствуются всеми людьми»
Автор вчерашней цитаты – тоже англичанин, и тоже Томас: Томас Гоббс. Те, кто отгадал этих авторов (Томаса Элиота и Томаса Гоббса), могли в промежутке загадать желание ;) Впрочем, судьба Гоббса сложилась несколько иначе. Начнем с того, что он был урожденным англичанином, в отличие от Элиота, который решил стать англичанином только ближе к сорока годам. Родился Томас Гоббс ровно на триста лет раньше (в 1588-м году), а прожил даже дольше, чем наш поэт-долгожитель, уйдя в могилу 91-летним старцем. Ну, а закончить это шуточное сравнение стоит замечанием, что все-таки Гоббс ни разу не поэт ;) Хотя, это как посмотреть… Все-таки не случайно вчерашняя цитата тоже оказалась последней строкой самого известного труда Гоббса «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского». И не случайно, как мне кажется, этот свой труд он назвал по имени библейского Левиафана. Это ведь имелось в виду одно из двух чудовищ из книги Иова (кстати, именем второго чудовища – Бегемот, названа другая книга Гоббса, вышедшая уже после его смерти). В своей небольшой работе «О свободе, необходимости и возможности», Гоббс, возражая одному из критиков, отметил, что выражение «Бегемот против Левиафана» было бы подходящим заголовком к работе, содержащей опровержение «Левиафана». На поверхности лежит объяснение, что Бегемот здесь символизирует вызванную пуританской революцией (1640-1661) анархию, которая практически привела английское государство к гибели, а Левиафан символизирует образ абсолютной монархии, или, в привычных нам терминах, «вертикали власти» ;) «Одно чудовище — государство, другое — революция», как говорил один из исследователей Гоббса (91 год назад) Но мне нравится мысль, что под этим образом кроется более глубокое, тайное значение. Как и все его друзья и знакомые, особенно такие, как Фрэнсис Бэкон, Галилео Галилей, Рене Декарт, Иоганн Кеплер (вспоминаем про эффект «виноградной грозди»), Гоббс знал толк в деле эзотерического утаивания. Он сам говорил о себе, что иногда делает «открытия», но подлинные свои мысли раскрывает «только наполовину», и поступает подобно человеку, на секунду приотворившему окно, чтобы, испугавшись бури, сразу же снова его захлопнуть.
Рано или поздно мы доберемся в складывании нашего пазла до фигуры Даниила Андреева, мистика и провидца, разглядевшего истинное лицо уицраоров-демонов государств, и тогда мы снова коснемся этой темы, которую утаил от своих читателей Гоббс ;)
Рано или поздно мы доберемся в складывании нашего пазла до фигуры Даниила Андреева, мистика и провидца, разглядевшего истинное лицо уицраоров-демонов государств, и тогда мы снова коснемся этой темы, которую утаил от своих читателей Гоббс ;)
В сегодняшней цитате я долго сомневался, но уж больно она подходит к текущему моменту:
«Перемены приносят определенное облегчение, даже если это перемены от плохого к худшему; я обратил на это внимание, путешествуя в почтовой карете: часто бывало приятно переменить положение и получить синяк в новом месте».
Встречаем вчерашнего путешественника: Вашингтон Ирвинг. Простите за трюизм, но сложно было сдержаться и не упомянуть, что именно его принято считать «отцом американской мистической литературы». Страсть к путешествиям, похоже, была у него в крови… Парню повезло: он был самым младшим в семье из 11 детей и поэтому воспитывать его было некому, зато было кому о нем позаботиться ;) В 1804-м году старшие братья посадили его на пароход и отправили его в Европу – для поправки здоровья. Капитан судна, по слухам, обронил замечание, что «на борту появился парень, у которого есть шанс пойти за борт прежде, чем завершится рейс». Но морское путешествие пошло ему на пользу. Правда, полтора года, проведенные в Европе необратимо испортили его: он решил стать писателем ;) Любопытно, что начать первую свою книгу он решил с изящной мистификации, дав в 1809-м году платное объявление в вечерней газете («Ивнинг Пост»): «Пожилой джентльмен небольшого роста... по имени Никербокер... покинул свою комнату... Так как есть основания полагать, что он находится не в своем уме и судьба его вызывает большую тревогу...» Вскоре появилось сообщение, будто Никербокера видели на самом деле. Вымышленный персонаж становился все более реальным. Наконец, появилось объявление о том, что с целью погашения неуплаченного гостиничного счета будет напечатана рукопись, якобы принадлежавшая этому путешественнику. Так появилась "История Нью-Йорка", благосклонно принятая читающей публикой Нью-Йорка. В дальнейшем Ирвинг еще не раз воспользовался этим приемом, к примеру, «Хронику завоевания Гранады» (1829 год) он написал от лица доминиканского монаха Антонио Агаггиды. Для нас важна еще одна цитата Ирвинга, как раз из «Истории Нью-Йорка»: «Многих усердных философов чрезвычайно смущает то унизительное обстоятельство, что природа часто отказывается следовать их самым глубокомысленным и тщательно разработанным выводам, и нередко после того, как философ изобретет самую остроумную и удобопонятную теорию, упорно поступает наперекор его системе и решительно противоречит его излюбленной точке зрения».
— Что вам здесь надо?
— Я хотел повидать… — Я чуть было не назвал имя, но запнулся. — Повидать отца, — выдавил я.
— Что же вы не входите?
Я вошел. Крыши над передней половиной дома не было — она обвалилась. Рухнувшие стропила. Битая черепица.
На уцелевшей половине я увидел мужчину и женщину.
— Вы умершие или живые? — спросил я.
— Я хотел повидать… — Я чуть было не назвал имя, но запнулся. — Повидать отца, — выдавил я.
— Что же вы не входите?
Я вошел. Крыши над передней половиной дома не было — она обвалилась. Рухнувшие стропила. Битая черепица.
На уцелевшей половине я увидел мужчину и женщину.
— Вы умершие или живые? — спросил я.
Автор вчерашней цитаты – Хуан Непомусено Карлос Перес Рульфо Бискаино, один из самых загадочных писателей ХХ-го века, впрочем, я почти нигде не видел, чтобы упоминалось его полное имя. Родился он ровно сто лет назад, в 1917-м году, а то, что принято называть смертью, случилось с ним в 1986 году, в Мехико… Впрочем, прочитав роман, из которой взята цитата, Вы, возможно, измените отношение к местоположению той границы, которая отделяет жизнь от смерти.
Для чтения этого романа, кстати, полезно знать, что Хуан Рульфо был сиротой. Сам же роман называется «Педро Парамо» и попался он мне довольно поздно, в 1999-м, когда его переиздали на русском в серии «Личная библиотека Борхеса».
Полагаю, что это одна из тех книг, которые создали в истории литературы (латиноамериканской, как минимум) эффект, который можно назвать эффектом «сферы Шварцшильда». Метафора не случайная, поэтому слегка расшифрую ее для тех, кто не увлекался в детстве астрономией ;)
Во-первых, внутри этой сферы нарушается последовательность времени. Прошлое, настоящее и будущее время теряют какой бы то ни было смысл. Во-вторых, вырваться за пределы этой сферы, попав в нее, уже невозможно, даже если Вы считаете себя лучом света. В-третьих, гравитационное взаимодействие этой небольшой книги настолько значительно, что притянуло к себе все поколение «Карибского чуда" ... по факту Хуан Рульфо (вместе с Хосе Лесамо Лимой) стояли у истоков «магического реализма».
Собственно, остальные это понимали: Г. Маркес, Х. Борхес, К. Фуэнтес, М. Льоса и многие другие «виноградинки» этой «виноградной грозди» неоднократно высказывались на тему того, что «это если не самый значительный, то самый прекрасный из всех романов, какие когда-либо были написаны на испанском языке» (высказывание Г. Маркеса)
Можно искать источники этой идеи (путешествие в царство мертвых к своему отцу) у древних греков (жанр «мениппеи»), которые, в свою очередь, заимствовали это у орфиков, которые заимствовали это у египтян и т.д., но мне больше нравится ответ самого Хуана Рульфо:
«Я никак не мог найти в своей библиотеке книгу, которую давно уже искал и хотел прочитать. Я весьма смутно представлял себе, что это за книга, но в библиотеке ее не находил. Вот я и решил ее написать».
Для чтения этого романа, кстати, полезно знать, что Хуан Рульфо был сиротой. Сам же роман называется «Педро Парамо» и попался он мне довольно поздно, в 1999-м, когда его переиздали на русском в серии «Личная библиотека Борхеса».
Полагаю, что это одна из тех книг, которые создали в истории литературы (латиноамериканской, как минимум) эффект, который можно назвать эффектом «сферы Шварцшильда». Метафора не случайная, поэтому слегка расшифрую ее для тех, кто не увлекался в детстве астрономией ;)
Во-первых, внутри этой сферы нарушается последовательность времени. Прошлое, настоящее и будущее время теряют какой бы то ни было смысл. Во-вторых, вырваться за пределы этой сферы, попав в нее, уже невозможно, даже если Вы считаете себя лучом света. В-третьих, гравитационное взаимодействие этой небольшой книги настолько значительно, что притянуло к себе все поколение «Карибского чуда" ... по факту Хуан Рульфо (вместе с Хосе Лесамо Лимой) стояли у истоков «магического реализма».
Собственно, остальные это понимали: Г. Маркес, Х. Борхес, К. Фуэнтес, М. Льоса и многие другие «виноградинки» этой «виноградной грозди» неоднократно высказывались на тему того, что «это если не самый значительный, то самый прекрасный из всех романов, какие когда-либо были написаны на испанском языке» (высказывание Г. Маркеса)
Можно искать источники этой идеи (путешествие в царство мертвых к своему отцу) у древних греков (жанр «мениппеи»), которые, в свою очередь, заимствовали это у орфиков, которые заимствовали это у египтян и т.д., но мне больше нравится ответ самого Хуана Рульфо:
«Я никак не мог найти в своей библиотеке книгу, которую давно уже искал и хотел прочитать. Я весьма смутно представлял себе, что это за книга, но в библиотеке ее не находил. Вот я и решил ее написать».
Пришло время заканчивать на сегодня дозволенные речи ;) Время следующей цитаты.
«Что касается солнечного заката, то это совсем другое дело. Это законченный спектакль с началом, серединой и концом, нечто вроде миниатюрной картины сражений, триумфов и поражений, которые следуют друг за другом в течение двенадцати часов. Утренняя заря — всего лишь начало дня, сумерки — его повторение. Вот почему люди уделяют больше внимания заходящему, нежели восходящему, солнцу».